В стенах агрохолдинга "Балашовский" шло что-то странное: начбез Марат Хасанович куда-то исчез, а его бес Милана Антоновна не давала покоя сотрудницам. Начбез Никто вновь появился, но вместо обычной грусти сопровождался ощущением непонятного происшествия и загадочности нового прихода....
– Ну, раз не будет лекции, значит, я ложусь спать,
Объемный худи полетел на пол.
Твою мать…
Туда же отправились джинсы.
Дважды твою ж…
– Раз уж ты все еще тут – помоги расстегнуть бюстгальтер, – она повернулась к нему спиной.
Вот сейчас прямо разбежался.
Спать ее уложить. Безумная идея. Трижды идиотская. Опрометчивая. Надо уходить. Но ноги словно приросли к полу. А глаза не отрывались от точеной женской фигуры в одном черном белье.
– Какой же ты… не джентльмен, Марат Хасанович.
Милана ловко завела руки за спину и сама быстро расстегнула крючки на белье.
Гореть ему в аду…
Она изменилась. И тело ее изменилось. Но оно все такое же… такое же невозможно красивое и притягательное. Безумно желанное. Все так же стройны длинные ноги. Все такой же плоский живот. Но линия бедра стала будто более крутой. А грудь… грудь стала более пышной. Все такая же дерзко торчащая, но более округлая. Уже не девичья.
Перед ним стояла невероятно красивая, чертовски сексуальная, дурманяще дразнящая своей почти полной обнаженностью молодая женщина. О которую он когда-то сломал свою жизнь.
Милана подняла руку. Марат завороженно смотрел, как при этом двигается ее грудь. Резинка для волос тоже отправилась на пол, а Милана тряхнула темными волосами, отпуская их на волю. И сделала шаг по направлению к кровати.
– Спокойной ночи, папочка. Приятно подрочить. Дверь будешь закрывать, сильно не хлопай.
Звук, зародившийся в его груди, был какой-то совсем не человеческий.
И с рыком, больше всего подошедшим животному, он в три стремительных шага преодолел расстояние и сгреб Милану в свои руки. Еще успел прохрипеть ей куда-то в ухо:
– Не смей так со мной разговаривать!
А потом поцеловал.
Как мечтал с того самого момента, когда увидел ее снова, после десяти лет разлуки.
Разлуки, которая его, как он сейчас понял, чуть не убила.
Марат понял это сейчас, вот именно сию секунду. Как он жил, как существовал все эти годы, если не мог прижимать ее к себе? Если не мог коснуться губами ее губ? Если не мог запустить пальцы в густые гладкие волосы?
Не жизнь это была. Не жизнь. Это были последние мысли. Потому что Милана приоткрыла губы, и ее язык быстро коснулся его.
И вместо крови по венам понеслось пламя. Пламя по имени Милана.
