В стенах агрохолдинга "Балашовский" шло что-то странное: начбез Марат Хасанович куда-то исчез, а его бес Милана Антоновна не давала покоя сотрудницам. Начбез Никто вновь появился, но вместо обычной грусти сопровождался ощущением непонятного происшествия и загадочности нового прихода....
Тишина после ее резких отрывистых слов наступила совершенно оглушительная. Давящая. Просто удавливающая, удушающая, не дающая сделать ни вздоха. Марат из последних сил вдохнул – и поднял взгляд.
У нее абсолютно белое, застывшее маской лицо. На левой щеке алеет след от его ладони. И черные, абсолютно пустые глаза.
– А теперь уходи. Уходи. Уйди, Марат! – а потом тихо, беспомощно, умоляюще. – Я прошу тебя – уйди. Пожалуйста.
***
В машине грохотала музыка. Кажется, что-то с флешки Рустама. А в голове отбойным молотком, перестукивая, перекрикивая, перерыкивая друг друга, стучали оглушительно две мысли.
Она потеряла ребенка.
Он ее ударил.
Марат ни разу в жизни, никогда не поднимал руку на женщину. Для него это было немыслимо – ударить того, кто слабее тебя: женщину, ребенка. Силой можно меряться только с равным себе. Что произошло сейчас? Что?! Марат даже теперь понять не мог, и вспомнить не мог – как поднялась рука, как он вообще принял это решение.
А не было никакого решения.
Марат коротко прижался лбом к рулю, пользуясь тем, что машина остановилась на светофоре. А потом резко поднял голову, уставившись невидящим взглядом сквозь лобовое стекло.
Почему он во всем винит Милану? Он сам лишил ее невинности в день свадьбы ее отца. Он сам поцеловал ее в доме ее отца. Он сам ее сегодня ударил.
Ударил женщину, которая потеряла ребенка. Если есть что-то, что ниже дна – то это оно.
Сзади оглушительно просигналили, и Марат снял ногу с педали тормоза.
Милана потеряла ребенка. Это… это страшная потеря.
