Надэя, хозяйка Шорхата, читает загадочные письма от дедушки, подозревая их связь с строительством крепости. Ее беспокойство растет, когда король приказывает явиться на дворец к зимнему солнцестоянию. Внутренняя борьба между Надэей и ее мужем обостряется, привнося в жизнь Шорхата неизвестность и напряжение....
Еще из истории своего мира я знала, что подобные публичные казни всегда привлекали толпы зевак, жаждущих крови и зрелищ. Я представляла себе эту толпу: шумную, злобную, готовую выкрикивать оскорбления и насмешки."
"Но то, что я увидела, не соответствовало моим ожиданиям. Эта толпа… она была другой. Не такой, какой я ее себе представляла. В их лицах не было ни злорадства, ни жажды крови. Скорее, какое-то странное, приглушенное любопытство, смешанное с… сочувствием? Это было невероятно. Я ожидала увидеть звериный оскал, а видела печальные, опущенные глаза.
Вереница повозок, сопровождаемая стражей, двигалась медленно, позволяя толпе в полной мере насладиться зрелищем. Или, скорее, мучиться им. Я видела, как женщины украдкой вытирают слезы, как мужчины хмурятся, отводя взгляд. Не было ни криков, ни оскорблений, только тихий, почти похоронный шепот.
Я стояла в телеге, связанная по рукам и ногам, и пыталась понять, что происходит.
Многие молились. Многие плакали. Похоже местные горожане совсем не были уверенны в моей виновности. Если это так, то об этом стоило призадуматься. Но увы, у меня уже не было на это времени, и, судя по довольному виду де Сан-Раду, восседающему на вороном коне, исправить уже ничего было нельзя.
Кроме того, горожане явно были поражены жестокостью вынесенного мне приговора. Если к виселицам и магическим тюрьмам здесь привыкли, как и к тому факту, что благородным дворянам периодически отсекали головы, то к казни путем сожжения они явно были не готовы. Впрочем, как и я…
Костер был сложен на вершине пологого холма за городом, среди пустоши, ко которой начиналось болото. Высокая куча хвороста, сложенная с какой-то пугающей тщательностью, служила пьедесталом для позорного столба.
Вокруг уже стояла толпа, но, как и в городе, я не услышала ни брани, ни криков. Здесь царила мертвая тишина. Тяжелая, давящая тишина, которая говорила громче любых слов. В этом безмолвии чувствовалась какое-то зловещее предвкушение, словно сама природа затаила дыхание в ожидании того, что произойдет дальше.
Повозка подъехала ближе, давая мне возможность рассмотреть лица замершей толпы.
