Девушка стремительно сбегает из дома, неся в руках единственную ценность — семейную реликвию. Ее брат, страстный поклонник древних ценностей, требует ее немедленно, угрожая отчеканить на ней свою фамильную печать. Вдали звенит медная цепь — символ проклятого завета, который она должна передать в руки епископа. Какой смертельный путь предстоит героине?...
Одинокие мужики с товаром, ватаги усатых рослых воинов в белых рубахах, стайки веселых девок и бабы в шитых бисером кокошниках, с няньками и служанками.
К полудню на рынок пригнали рабов. Их было всего пятеро – две коренастые грудастые девки, старик, тощенький паренек и мужик с руками кузнеца. Проходя мимо меня, одна из баб скосила желтые бесстыжие глаза и едва заметно подмигнула. Похоже, она совсем не тяготилась участью рабыни…
– Опять Палашку продают, – заметил один из зевак, а другой отозвался:
– Да, нынче Мирону деваться некуда.
За что в Вышегороде так ценили грудастую и желтоглазую Палашку, я уже не услышала, но из интереса увязалась за толпой. Рабов погнали через кузнечный ряд к реке."
"– Найдена! – Журка вынырнул из-за телеги с кожами и схватил меня за руку. Его лицо светилось от радости…
– Я тут… – начала я, но он не дал договорить:
– Пойдем, поглядишь, какие из Царьграда вещицы привезли! – и вдруг замер, уставившись на меня круглыми черными глазками.
– Ты чего? – спросила я.
– А вещицы-то словно для тебя сделаны! – как-то задумчиво пробормотал Журка. – Одинцы[8] сюда, – он коснулся кончиками пальцев моих ушей, а затем мягко провел по шее: – а бусы жемчужные вот так… Княгиня!
Я засмеялась. Слова Журки польстили.
– Не нужно мне бус, – сказала я.
Журка помрачнел:
– Нужно! Такой красоте нужно!
– Нет. Мне и так хорошо. У меня есть такая диковина, перед которой поблекнут все царьградские украшения.
Мне понравилось, как расширились и заблестели его глаза.
– Гляди. – Я запустила руку за шиворот и вытащила на свет свой оберег[9] – большую округлую стекляшку, оплавленную в серебро. По краю серебряного ободка затейливо тянулись руны[10].
– Мое имя. – Я провела по ним пальцем.
– Ух ты… Откуда такая? – восхищенно шепнул Журка.
– Друг подарил. Очень хороший друг.
Я спрятала оберег под рубаху. Воспоминание о Старике резануло по сердцу, и ощущение легкости исчезло. И зачем я вытащила этот оберег, зачем коснулась стариковского подарка?
Журка хлюпнул носом, почесал подбородок и вдруг неожиданно заявил:
– Знатная вещица! А что тебе и без украшений хорошо, ты врешь.
– Бывает, и мечтаю, – согласилась я. – Иногда идет мимо этакая колода, ни рожи ни кожи, а нарядов на ней, как перьев на курице, невольно думаешь: «кабы мне такие»…
– Вот видишь! – обрадовался Журка. – Погоди тут. Примерим на тебя царьградские диковины.
