— Ночью у тебя был жар, он может вернуться к вечеру, — старуха встала, загораживая собой низкое, оно единственное оконце в лачужке и то затянутое чем- то мутным и плотным. — Я соберу тебе в дорогу трав, ты должна будешь их пить.
Я, сжимая дрожащими пальцами пузатые, чуть теплые бока плошки, кивнула, отпивая.
— Он везет тебя в Ортмор, — вдруг более приглушенно заговорила она. — Если ты туда попадешь, то оттуда, — она подалась немного вперед, вонзив в меня острый, как серп, взгляд, — уже не выберешься.
Я натянула на голое плечо сорочку, сжимая ее на груди почти бесчувственными похолодевшими пальцами, поежилась, всматриваясь в карие буравящие глаза старухи.
— Я сбегу, — ответила упрямо, опуская ступни на потертый коврик, отставляя пустую плошку на лавку.
Стало тесно находиться под вниманием чужачки, что оплетало, как липкая паутина.
— Без союзников у тебя это не получится. Тебе не хватит мудрости сделать это правильно, без лишних потерь.
— Что же мне делать? — приглушенно спросила я.
Горло сдавил ком отчаяния, вновь я почувствовала жалость к себе, вспоминая все то, что случилось еще совсем недавно, каждый синяк и ссадина на моем теле отозвались жжением этому безысходному порыву. Я понимала, что эта женщина толкает меня в еще большей тупик, загоняя в самые сети, но не могла этому противиться — слишком слаба и выпита сейчас. Но все же что-то теплилось во мне, внутри, давая тусклый, почти призрачный свет надежды. Я вспомнила, что старуха упомянула Ирмуса…
Тхара покосилась на дверь, потом вновь повернулась ко мне.
— Я бы могла дать тебе яда еще ночью, чтобы ты не проснулась, а ему сказала бы, что ты сгорела в лихорадке, чтобы избавить его и тебя от страданий, на которые вы обречены. To, что с тобой случилось — это не предел, ты опасна для него, и он опасен для тебя. Вы оба опасны для этого мира.
Я не понимала, о чем она твердит, но по спине продрали острые когти страха от ее слов. Меня затошнило. И в самом деле, во власти Тхары было это сделать — отравить меня, но она того не сделала. Втянув в грудь больше воздуха, пропитанного старостью дерева и травами, я посмотрела на нее прямо, и она прочла мой вопрос по лицу.
— Но я не могу пойти против Ильнар, — продолжила она уже спокойнее, — если ты до сих пор жива, значит, ей так угодно. Я не вправе решать твою судьбу и забирать жизнь дочери Великой Богини.
Весомый довод, ничего не скажешь. Но это нисколько не помогает в моей беде.
