Автор
— Я с вами никуда не поеду!— Поедешь. Со мной.— Да щас! Со мной!Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают!Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.А я…А я ощущаю мощное, безумное дежавю.Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел…Все было. И ничем хорошим это не кончилось.Для меня....
Вон, сидит, сигарету свою мусолит. А повадки-то зоновские. Весело ему там пришлось, да.
Да и я не скучал.
— Выпьем, Каменюка? — говорю я, и в этот раз он не отказывается.
Перехватывает сигарету в другую руку, тянется ко мне пузатым бокалом, чокается, пьет, как водку, залпом.
— Как был плебеем, так и остался, — скалюсь я, осознавая, что напрашиваюсь. Испытываю его терпение специально. А оно ведь никогда особой твердостью не отличалось. Взрывной он, Камешек, ебанутый на всю голову. Как и я. В этом мы с ним сошлись прямо.
Камень щурится, никак не комментируя мой выпад, позволяет обновить выпивку.
— Что будем делать, Камешек? — задаю я вопрос. Главный сейчас. Тот, ради которого мы все сегодня здесь собрались, мать его.
— Выяснять.
Камень снова выпивает коньяк, по-варварски закусывая его своей вонючей сигой.
Смотрится при этом абсолютным дегенератом.
Еще большим, чем пять лет назад.
— Что выяснять?
— Кто нас опустил пять лет назад, Лисенок.
17. Поговорим, брат?
Лис хлопает ресницами и на мгновение становится прежним.
Родился с золотой ложкой во рту, с детства все, чего хотел, получал.
Вырос — тоже получал все, чего хотел.
Бабки, тачки, хаты, клубешники и кайф разномастный. Никогда ради чего-либо не впахивал. Все получалось с наскока у него: спорт, учеба, дружбаны, телки.
Счастливый и удачливый засранец.
Гулял по жизни легко.
Пока не нарвался на мою маленькую девочку.
И не обломался.
Я потом, когда схлынула горячка первых бешеных моментов, самых острых воспоминаний, когда появилось много блядского свободного времени, очень долго на эту тему думал.
Прикидывал, как так получилось вообще, что мы с ним вдвоем такое сделали? С Васей?
Я же… Я никогда не делился своим.
В отличие, от мажорика, у меня жизнь вообще не сахарная была. И детдом приучил жестко цепляться за свое, бить первым и никогда не просить о помощи.
Эта девочка, тоненькая тростинка с огромными глазами и улыбкой, сшибающей с ног слету, была моя. Она еще только первый раз смотрела на меня, а я уже знал — моя. И отдавать ее никому не собирался.
И спрашивать ее, кстати, тоже.
Потому что от ее мнения нихрена не зависело, на самом деле…"
"Потому и повело меня жестко, когда на сборах мне приятель переслал видос, как мою девочку Лисяра поганый целует…
Эта категория воспоминаний до сих пор относится к самым болючим.
