— И тому подобное, весьма приятное в устах короля, но неизменно повторяемое вот уже много-много лет.
— А вы кто? Ваш герб мне знаком!
Он знал всех по гербам на щитах и не нуждался в рапортах, но так уж было заведено, чтобы они сами называли имя и открывали лицо. Потому что иначе нашлись бы такие, которые предпочли бы заняться чем-нибудь поинтереснее, а на смотр послали бы свои доспехи, засунув в них кого-нибудь другого.
— Галард из Дордони, сын герцога Амойского…
— Молодец, Галард, а что папаша?.. — И снова: «тата́-та — татата — татата…»
— Гвальфрид из Монжуа! Восемь тысяч конницы, не считая убитых…
Раскачивались султаны на шлемах.
— Уггер Датчанин! Нам Баварский! Пальмерин Английский!
Наступал вечер. Уже нелегко было разглядеть лица между пластинами забрала. Каждое слово, каждое движенье можно было предугадать, как и все прочее в той длившейся столько лет войне: каждую стычку, каждый поединок, который проходил по одним и тем же правилам, так что можно было заранее предсказать, кто победит завтра, кто будет повержен, кто явит себя героем, кто трусом, кому выпустят потроха, а кто легко отделается, лишь вылетев из седла и стукнувшись задом оземь. Вечером, при свете факелов, кузнецы молотом правили всегда одни и те же вмятины на латах.
— А вы кто, такой аккуратный?.. — спросил Карл Великий: чем дольше шла война, тем реже приходилось ему видеть, чтобы паладины так заботились о чистоте.
— Мое имя, — голос из-за закрытого забрала звучал металлически, отдаваясь легким гулким эхом, словно вибрировали не связки, а само железо лат, — Агилульф Гем Бертрандин де Гвильдиверн д’Альтро де Корбент-раз-и-Сура, владетель Ближней Селимпии и Феца!
— А-а-а… — негромко произнес Карл Великий, оттопырив нижнюю губу, как будто хотел сказать: «Будь я обязан помнить всех по именам, тяжко бы мне пришлось». И тут же нахмурился: — А почему вы не подымете забрала и не покажете мне лица?
Рыцарь не шевельнулся; его рука в стальной, отлично пригнанной рукавице крепче сжала узду, меж тем как другая, державшая щит, как будто задрожала.
— Я к вам обращаюсь, паладин, — не отставал Карл. — Почему вы прячете лицо от своего короля?
Из-за подбородника раздался внятный голос:
— Потому что меня не существует, ваше величество.
— Еще чего! — воскликнул император. — Не хватало нам в армии рыцаря, которого не существует! Позвольте взглянуть.
Агилульф, казалось, поколебался еще мгновение, потом медленно, но твердой рукой поднял забрало. Шлем был пуст. Внутри светлых лат с переливающимся султаном никого не было.
— М-да, м-да, чего только не увидишь, — удивился Карл Великий.