В ледяном дожде и криках голодных птиц я очнулась среди могущественной дивной усадьбы. Теплый ночной воздух был насыщен запахом старинного парка, который в тихой осенней мгле казался бесконечным сказочным ландшафтом.
Но в этот миг мне отчего-то вспомнилась измена мужа из прежней жизни, потому я, скорее всего, говорила, думая о нем, а не о Шереметьеве, хотя и обращалась к графу.
Глава 24
– Что ты такое говоришь, Любаша? Я же тебе все объяснил. Никто не должен знать, что… – Он замялся и едва слышно выдохнул одними губами: – Что ты мне дорога…
– Как? – опешила я от его слов.
– Ты прекрасно знаешь о моих чувствах. Я никогда и не скрывал их. Лишь теперь я вынужден вести себя так… – шептал он хрипло надо мной. Граф не договорил и, снова обняв, уже у моих губ выдохнул: – Сердечко мое.
На этот раз я позволила ему поцеловать себя. И мне это даже понравилось. Губы Григория были теплыми, нежными и упругими. На краткий миг я вспомнила свою молодость и как за мной ухаживал муж из прошлой жизни. Но сейчас поцелуй Шереметьева показался мне гораздо сладостнее и упоительнее.
Я забылась и сама прижалась к мужчине, ощущая, что хочу, чтобы меня любили и я могла дарить свою любовь в ответ. Ответила на его поцелуй, неистово сжав ладонью вышитую ткать его темного камзола.
На миг Григорий оторвался от моих губ и как-то потрясенно и непонимающе окинул взором мое лицо. Словно не верил, что это происходит на самом деле, что я так покладиста и ласкова. Меня же этот поцелуй так сильно взволновал, что я слышала, как сердце отбивает ритм прямо в висках. В этот миг я действительно ощущала себя молодой и желанной.
– Любаша, – произнес страстно граф низким баритоном, который ласкал мне слух. Я невольно смотрела в его синие горящие глаза и чувствовала, что этот мужчина очень приятен мне, если не сказать больше.
Он не договорил, быстро обернувшись к двери."
"В следующий момент Шереметьев резко выпустил меня из своих объятий и в три стремительных шага оказался у своего письменного стола. Я, не понимая, что произошло, непроизвольно повернула голову к открывающейся двери. В кабинет торопливо вошла Елизавета.
– Григорий! Вот ты где! – раздался неприятный высокий голос Салтыковой.
Ее полное имя и то, что она была любимой фрейлиной императрицы, поведала мне Танюша еще в спальне.
Замерев на пороге, Елизавета прошлась подозрительным взором по мне, потом по Григорию, стоявшему у письменного стола, и снова обернулась на меня. Она явно что-то заподозрила. Хотя мы с мужем стояли на довольно большом расстоянии. Я посерди кабинета, граф у письменного стола.
