В ледяном дожде и криках голодных птиц я очнулась среди могущественной дивной усадьбы. Теплый ночной воздух был насыщен запахом старинного парка, который в тихой осенней мгле казался бесконечным сказочным ландшафтом.
Малышка не спала, а болтала ручками и ножками, свободная от пеленок. Чуть ранее Танюша поменяла под Анечкой мокрую пеленку.
Я уже немного успокоилась и пришла в себя.
Наверное, надо было спуститься вниз. На людях будет спокойнее и безопаснее находиться. Вряд ли убийца станет покушаться на меня при других. К тому же я смогу еще раз пообщаться со всеми домочадцами и попытаться понаблюдать за ними. Вдруг чей-то голос мне покажется похожим на тот вскрик убийцы? Или же я замечу еще что-то важное? Может, удастся расспросить Марию Николаеву об этом Лесном царе?
В общем, я решила пойти на ужин.
– Я спущусь вниз. Но, Танюша, не могла бы ты до моего возвращения попросить прийти сюда еще кого-то служанок? Чтобы вы вдвоем охраняли мою дочь.
– Охраняли? С ней что-то может случиться, барыня?
– Нет, – ответила быстро я, не собираясь посвящать горничную во все свои страхи. – Но так будет спокойнее.
– Хорошо, я скажу Ульяне. Она придет.
– Замечательно, вы с Ульяной и Михайло у двери.
– Да, как и обычно, барыня. Присядьте к трюмо, пожалуйста, я поправлю вашу прическу.
Я присела на мягкий пуфик, слыша, как Анюта агукает в своей колыбельке, у нее все было хорошо.
Горничная в этот момент проворно разжигала свечи по спальне. Я вытащила одну из шпилек и попыталась заколоть выпавший из прически светлый локон.
– Я сама все сделаю, Любовь Алексеевна, не беспокойтесь, – заверила меня Танюша, торопливо приближаясь ко мне.
Она начала «колдовать» над моими длинными волосами. А я тихо сидела и рассматривала себя в зеркале.
Мне было непривычно видеть новую себя. И не только молодое лицо, но и совсем без косметики. Да, мои большие глаза лучились светом и были очень выразительны, брови чуть темнее ресниц и румянец на щеках живой и яркий. Но все же мне казалось, что я очень бледна. Хотя, может, так было модно. Да и Шереметьеву все нравилось во мне, раз он уже второй раз наедине страстно целовал меня.
Я вспомнила Елизавету. Она, кстати, красилась, но как-то неумело. Очень широкие темные брови портили ее тонкое лицо. А веки, грубо подведенные черным, зрительно уменьшали и без того небольшие глаза. Губы ярко-красные, напудренное белое лицо и гранатовые щеки делали лицо Салтыковой вульгарным.
Нет, все же не следовало краситься, как Елизавета, словно девица из борделя.
