Автор
В белой сорочке и похожая на Каспера матери не давала времени принять душ Амия, взвешивая каждое слово перед встречей с научным руководителем. Открывая зале своего нового офиса, она чувствовала себя непривычной и застенчивой, как маленькая девочка.
Тихий квартал, где селились лишь избранные тотемы, сиял нежным кружевом роз, цвёл яблоневый белой пеной. Насмешливые статуи каждого из тотемов ютились в укромных углах садов, у порогов зелёных веранд стлались зеркала прудов, горели фонари, вспыхивая по велению владельца от интимного свечения до утренней белизны.
Покои оказались на удивление хороши. Мягкий ветер обнимал тонкие коленца перил, сад горел мелкими звёздами гипсофилы. Белые тела колонн купались в солнечной волне. Прохладные залы перетекали одна в другую, сменялись коридорами и переходами из одной половины особняка в следующую.
— Я, конечно, помогу с обстановкой, мы не чужие друг другу люди.
Ясмин с недоумением отвернулась. Второй за день переход на личную территорию. Слышать про родственные узы от человека, который подписал ей смертный приговор, было почти неприлично. Верить в отцовские внезапные чувства она тоже не собиралась, и вместо боли в груди копилось раздражение. Что ему нужно? Такие как он, торгуют своей любовью, но никого не любят.
Даже забавно. Отыграть собственную травму спустя десять лет и в другом мире.
— Я предпочитаю розовое дерево, — отрезала Ясмин. — Шёлк, батист и качественный хлопок. А канделябры чтоб позолоченные.
Последнее она прибавила из чистой злобы. Вспомнилась глупая детская мечта Ясмин про любовь красивых юношей. Про ковры, вино, розы… Может, не так она и отыграла свою травму. Не болит, но вот в чем дело — она точно знает, где именно не болит.
— Мой дом совсем рядом, — вместо ответа сказал Примул и неопределенно взмахнул рукой.
Где-то справа плыли крыши домов, тонущих в буйной зелени дубов и понять, который из них принадлежит Примулу, было невозможно.
— Так удобнее за мной следить? — уточнила Ясмин.
Примул развернулся к ней всем корпусом. Лицо, как кусок глины, сжатой в кулак, — каждый год жизни оставил свою борозду. Весь он — отрез бархата, истертый временем и скомканный холодной рукой времени. Он выглядел много хуже своих ровесников и старше собственного возраста, что было удивительным для мастеров Варды.
— Ты моя дочь и доказала это. У тебя будут покои, будут последователи, будет статус, но в Большом совете Бересклету делать нечего.
Они вышли из покоев и стояли посреди пруда, в лодке, осматривая дом только снаружи. После снова сошли на мрамор садовой площадки перед входом, и Примул вдруг стал говорить громко, отрывисто и нелицеприятно.
