Резко проснувшись и услышав знакомое зовущее "Люся", поняла, что снова одна в холодной квартире. Голова раскалывается так сильно, что даже желание оставить жилье за кого-то другим кажется логичным решением. Вот тогда до меня докатилось, и я осознала, что именно этот крик является сигналом моего нового состояния — единоличности в мире холодных одиночек....
Дети у борова? Но… зачем они ему?! Они же только будут мешать ему пить! Разве он не должен радоваться, что все свалили?
— Забрать может любой из родителей, а также иной взрослый, на которого написано заявление о том, что он может забирать ребенка. А у вас проблемы с мужем?
И снова это хлопанье глазами, от которого меня начало колотить еще сильнее.
Захотелось хлопнуть себя по лбу, побиться об стену, рвать на себе волосы от досады и бессилия. Это ведь заведующей я говорила про развод и про то, что живу отдельно.
— Спасибо. Никаких проблем, — у меня дрожал голос, но в конце концов я сама была виновата, не побеспокоилась о том, чтобы узнать все подробности, проговорить с воспитателем возможные варианты.
«Хороша мамаша! Сбагрила детей в сад, а сама по барам и клубам разъезжает!» — начала было ругать я себя, но нужно было собраться и отбросить эти мысли. Самобичеванием можно заняться потом, а сейчас надо что-то делать.
Я не помнила, как вышла из здания детского сада. Ощущения были, словно меня оглушили.
«Надо что-то делать… А надо ли? — какая-то часть меня вдруг начала нашептывать крамольные мысли. — Ведь это даже не твои дети. Это дети Люси и борова. Так если Люси нет, то почему бы борову о них не позаботиться? Нельзя же облагодетельствовать всех сирых и убогих разом».
Я буквально задохнулась от охватившего меня возмущения пополам со смущением.
«А ты будешь свободной. Даже если не получится вернуться в свое тело, то Люсино вполне еще ничего. Пару месяцев спортзала, салон красоты. Вернешь себе прежнюю форму…»
Я внезапно осознала, чьим голосом произносится этот внутренний монолог.
"«Дождешься родов, потом переедешь в столицу. Там ты быстрее устроишься, чем в этом Богом забытом захолустье, — продолжал, тем временем, голос давить на больное.
