Автор
В главе один — ты чувствуешь себя на грани кризиса: подчиненная, работающая в банке, дочь одного из акционеров, идентичная непониманию и неудачи. Твой гнев обостряется, когда увольнение ее становится невозможным даже с учетом твоей важности как руководителя крупного отделения банка. Воздействие подобной ситуации на тебя оказывается критическим....
Перед собой я видел лишь зеленые глаза полные ярости и злости, меня трясли за грудки как подушку.
Ее же слова так и звучали эхом у меня в голове. Мои же люди даже и не подумали вмешиваться и вовсе прикинулись бревнами. Стоящими и хлопающими глазами, деревянными чурбаками.
— А ну отвечай, холоп, — вновь прорычали мне в лицо, так еще и слюни полетели.
Тут уж и меня начало накрывать. Родственница, так уж и нужна она мне? Да пошла она….
— Какой я те холоп? — рявкнул уже я ей в лицо и оскалился, а после без затей ударил сверху по руке.
— Ай, — тут же донеслось от Марии. Причем в ее вскрике была не столько боль, сколько удивление.
Я же глянул за ее спину, из калитки на нас смотрело чуть ли не десяток монахинь вместе с инокиней.
«Мда уж, слишком много внимания для этой встречи», — промелькнуло у меня в мыслях."
"Шаг вперед к отступившей от меня «тетушке», и я зашептал ей на ухо:
— Тише, Мария Володимировна, тише. Глаз много, и так, поди, в Москву отпишут о том. Не след нам внимание привлекать, — закончив шептать, я и отступил от Марии.
Бухнулся на колени, распростер руки и громко заговорил, пытаясь изобразить плаксивый и просящий голос.
Не знаю, удастся ли кого обмануть, но уж запутать хотелось.
— Мария Владимировна, али Марфа, как вас величать правильно, я уж и не знаю. Простите дурака! Платок сей моя матушка сделала, а может, и от бабки ей достался. Очень она просила вам его передать. Да поговорить, о судьбе своей рассказать, дабы вы помолились господу о душе ее да душе батюшки моего.
Мария ожгла меня недовольным и злым взглядом и, оглянувшись, заприметила сначала моих людей, а после и монахинь, что жадно рассматривали происходящее.
— Марфой меня нынче величать стоит, — сказала, как выплюнула, моя тетушка. — Подымайся, отрок, да пойдем на речку пройдемся, расскажешь все о матушке своей и батюшке. — А после, хмыкнув, добавила: — И о судьбинушке своей горькой. — Не дожидаясь меня, развернулась и пошла в сторону виднеющейся речки в трехстах метрах от нас.
Я тут же вскочил с коленей и махнул рукой своим послужильцам, дабы они не смели следовать за нами, да и глазами на монахинь показал, чтобы и им помешали если удумают пойти, и направился следом за «тетушкой», которая успела уже уйти на десять шагов вперёд.
Догонять ее я не спешил, а шарил руками по внутренним карманам, доставая оттуда крестик и печать, которые тут же напялил на себя, а после и грамотку духовную своего деда.
