В душевном ужасе и жаре, сердце бешено колотится от непреодолимого желания к бегству или смерти. Кровь застывает в жилах при каждом движении, каждый вздох прерывается хрипом и болью. Внутреннее огоньчат разгорается под яркими лучами смерти, а дыхание – лишь последняя связь со сферой невозврата.
Похоже, «Наследники Скорби (СИ)» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Чего мне было оттуда на телеге тащиться сутки, коли верхом за день добраться можно? Кто вас знает, чего тут стряслось, пока меня не было…
Лекарь в ответ только плюнул.
— Все через одно место. Лежи, зашью. Рысь что ли тебя этак?
— Рысь. Мелкая, сволота, но когти острые! Еще смеркаться не начало даже, когда она из чащи вышла. Мы как раз на стоянку устраивались, я только-только круг чертить собирался. А эта как вылетит…
— Одна? — удивился Орд.
— Одна. Мужику на спину прыгнула и давай рвать. Еле отбил. Злая, как сыч.
— Прибил хоть или утекла?
— Дам я ей утечь. Прибил, конечно. Ты попить принесешь или нет?
Пока целитель ходил за ковшиком с водой, Фебр оглянулся и увидел, наконец, Клёну — бледную, с дорожками слез на щеках.
— О, птаха, а ты чего тут сидишь, пугаешься?
Девушка потупилась.
— Иди сюда… — он поманил ее.
Она подошла.
— Суму переметную принести сможешь?
— Да.
— Тащи, — и он жадно припал к ковшику с колодезной водой, который подал Орд.
Переметные сумы оказались не такими уж и тяжелыми, Клёна принесла их в избу, стараясь не смотреть в сторону мужчин, Целитель деловито сшивал одну из кровавых борозд. Фебр терпел, кусая губы.
Возвращение Клёны немного отвлекло воя и он, глухим от боли голосом, сказал:
— Подай-ка…
Она подвинула ему суму. Мужчина, стараясь не шевелиться и не мешать лекарю, нащупал поклажу рукой, ослабил горловину и пошарил внутри.
— Держи, — на протянутой ладони лежала красивая синяя лента. — А то, как мы тебя бате отдадим, без ленты-то в косе? — он подмигнул.
Девушка залилась краской и взяла подарок.
— Спасибо…
— Не за что. Орд, больно! Ты там чего, узоры что ли вышиваешь?
— Лежи и помалкивай, — огрызнулся лекарь. — Седмицу теперь, не меньше, выхаживаться будешь, окаянный.
Фебр улыбнулся и закрыл глаза.
А Клёна сидела, прижимая к груди синюю ленту, и вдруг с ужасом подумала о том, о чем никогда не думала прежде — что отчим ее вот так же, должно быть, бывал подран оборотнем. И так же лечили его, где-нибудь в сторожевой тройке, ругая и честя. И глаза так же мутнели от муки, как у Фебра, и губы белели. И, наверное, хотелось пить. И рвало от боли. И до раны было не докоснуться, а потом она, заживая, зудела под повязками."
"Отчего же падчерица раньше никогда о том не думала? Отчего всегда считала отчима живучим, как осот? И мать родную не понимала — почему каждый раз каменеет от тоски, провожая его? Что ему сделается, клятому? А вот узнала жизнь обережников такой, какой не чаяла — и сердце зашлось.
