В душевном ужасе и жаре, сердце бешено колотится от непреодолимого желания к бегству или смерти. Кровь застывает в жилах при каждом движении, каждый вздох прерывается хрипом и болью. Внутреннее огоньчат разгорается под яркими лучами смерти, а дыхание – лишь последняя связь со сферой невозврата....
Похоже, «Наследники Скорби (СИ)» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Ведь примечала на теле отчима следы старых шрамов. И не пугали они ее вовсе. Ну, есть и есть. Мало ему. А теперь поняла, вдруг, что за каждым рубцом — не только боль, но и чья-то жизнь и смерть.
Может так же, как Фебр, Клесх выхаживал больную осиротевшую девку, привозил ей ленты, чтобы не ревела целыми днями, называл птахой в попытке отдать хотя бы часть душевного тепла… Почему же Клёна видела в нем только камень и холод? Не обижал ведь сроду! Слова дурного не говорил, не то, что руку поднять. И мать любил. Девушка теперь понимала, что любил.
Отчего-то вспомнилось, как однажды отчим менял рубаху, и мать увидела на руках розовые следы едва затянувшихся ран. Он перехватил ее взгляд, поспешно натянул одежу и сказал: ""Зажило уж, чего ты?"" А она уткнулась носом ему в плечо и заплакала.
Клёна тогда в ум взять не могла, чего она убивается? Правда, ведь зажило. Вон, здоровый, как лось. И от того, как отчим целовал Дарину в макушку, падчерице стало так горько, что она вышла, не в силах видеть его нежность.
А теперь сама себя не понимала. Зачем дурила, курица глупая? Что доказать хотела? Что не нужен он им? Что грош цена ему и заботе его? А теперь? Поедет защиты искать, будто ничего дурного не было?
Вот только, ежели Клесх на зло памятлив окажется? Ежели со двора покажет? Зачем ему в Цитадели заносчивая вредная девка, которая сроду его не ставила ни во что? Жену с сыном не вернешь, а падчерица к чему? Глаза мозолить?
И как ей быть? Ведь не скажешь, что он остался единственный родной человек на всем свете.
Клёна свернулась калачиком на лавке и по лицу вновь потекли медленные тяжелые слезы. Выгонит ее Клесх. Вон, обережники все бобылями ходят, нешто захочет он позориться. Развернет от порога да отправит, куда глаза глядят. И прав будет.
— Эй, ты что? — Фебр, туго-натуго перевязанный, подсел к девушке, стараясь беречь растерзанный бок.
— Испугалась.
— Кого? — не понял он.
Она кивнула на его повязки. И покраснела. Курица глупая. То-то сказки на полатях слушаешь про отважных девок да парней и кажется — сама ничуть не уступишь им, коли придется, и боль стерпишь, и храбрость явишь. Ну, так то в сказках. А в жизни, вон, как все обернулось. Плоть увидела истерзанную, чуть без чувств не упала. И мутит до сих пор.
— Нашла чего пугаться.
