В темном зале Лавкрафта собраны не просто ученики, но настоящие наставники — эксперты в области ужасов и мистики. Здесь каждое слово важно и каждый эпизод наполнен страшной истиной, приковывающей читателя к страницам книги.
Здесь просто немного душно… – Он подошел ближе и прошептал: – Катарина, кто эта дама в черном?
– Какая дама?
– Которая сидела за столом рядом с полковником Фарраром.
– Вы говорите про мадам Ван-Циклен? Да ведь она в белом!
– Нет, я говорю про даму в черном.
Хозяйка молча наклонила свою хорошенькую головку и нахмурилась, стараясь собраться с мыслями.
– Было столько народу, – бормотала она. – Дайте подумать. Странно, что я не могу припомнить… Вы убеждены, что она была в черном? Убеждены, что она сидела рядом с полковником Фарраром?
– Минуту назад я был в этом уверен… Все равно, Катарина, я постараюсь разыскать ее.
Занятая толпой, которая окружала ее, хозяйка весело кивнула ему в ответ.
Хельмер пошел по направлению к зимнему саду, лихорадочно вглядываясь в его прохладную полутьму. В саду он встретил несколько человек. Его окликнули и потребовали не только его общества, но и внимания."
"– Не объясните ли вы нам, Хельмер, что означает ваше последнее произведение? – с улыбкой произнесла какая-то молодая особа.
По-видимому, говорили о его недавно законченной группе, сделанной для нового фасада Национального музея.
Газеты и публика очень горячо ее комментировали. Критики ссорились из-за толкования смысла этого странного творения. Мраморная группа производила впечатление чего-то отталкивающего – и в то же время необыкновенно прекрасного. Она представляла следующее. Среди скал лежит умирающий пастух. За ним, подперши подбородок рукою, сидит прелестное крылатое создание и спокойно смотрит на умирающего.
– Быть может, – заметила одна хорошенькая девица, – художник согласится с тем, что в его произведении видно много ума, но понять его трудно.
– Я готов это признать, – отвечал Хельмер, проводя рукою по воспаленным глазам, и, улыбнувшись, двинулся к выходу.
Но громко выраженный протест помешал его отступлению. Его заставили сесть в кресло среди пальм и папоротников и говорить.
– Здесь выражена одна мысль, – объяснил он добродушно, – которая так настойчиво меня преследовала, что я, дабы от нее отвязаться, решил заключить ее в мрамор.
– В этом видно влияние чего-то таинственного! – заметил какой-то очень молодой человек, любитель декадентской литературы.
– Нисколько! – возразил Хельмер, улыбаясь.
