— В конце концов, я твоя жена!
— Жена, говоришь? — усмехаюсь, одним движением опрокидывая ее на спину, вжимаю в кровать собственным телом. Она обнимает за шею, прижимается сильнее. И я ощущаю ее возбуждение и рваное дыхание. — Тогда утром не жалуйся, дорогая.
И целую, сминая ее губы и глотая стоны.
Она и не жалуется, потому что спит, когда я ухожу. На кухне сталкиваюсь с дочерью, пьющей воду.
— Доброе утро, мышь, — чмокаю в макушку.
— Кому как, — хмыкает. Замираю, вопросительно глядя на растрепанную дочь, зевающую вовсю.
— Вы с мамой когда опять мириться будете – дверь закрывайте. А то шумите очень, спать мешаете.
Фыркаю, давясь смехом.
— Ты только маме не говори, а то мы еще полжизни мириться не будем. Идет?
— Заметано, — широко улыбается моя замечательная дочь и шлепает обратно досыпать. А у меня впереди – трудный день.
Заседание длится долго. Закрытое. Муторное. Показания свидетелей и Алины в том числе. Попытки защиты обставить дело в выгодном для них свете и заменить «зону» психушкой.
Обвинение возражает, а судья берет время для обдумывания и вынесения приговора. И через час выносит вердикт, все-таки становясь на сторону защиты. Загорскому обеспечили комфортабельные условия для исправления. Он доволен. Приговор вступил в силу после вынесения и не подлежит обжалованию. Все правильно. Никаких проволочек. И через три часа я стою напротив этого ублюдка, привязанного ремнями к кровати. У меня мало времени. Загорский смотрит с насмешкой. Он знает, зачем я здесь. Но быстрой смерти ему не видать.
Всего одна инъекция – и ад обеспечен.
Он умирает долго, корчась в судорогах и мечась по кровати, пытаясь сбежать из собственных видений. А я смотрю в монитор и запоминаю каждую минуту, чтобы знать наверняка – он сдох и больше никогда не причинит боль моей женщине. Его труп обнаруживают лишь вечером, когда приносят лекарства. Но я знаю главное: вскрытие ничего не покажет, кроме банального инсульта, а я теперь смогу нормально жить.
Катя встречает на крыльце.
Смотрит встревожено.
— Машка уже спит, что ли? — удивляюсь, что ее нет на улице. Обычно она не возвращается в дом засветло. А до сумерек еще далеко.
— Ее Карина на какую-то выставку утащила. Корф…
Она нервничает, кусает губу и что-то зажимает в кулачке.
— Катя, что…
Но она прижимает к моим губам палец, не давая договорить.
Делает глубокий вдох. Выдыхает.
— Я очень тебя люблю, Крис Корф. И я больше не хочу, чтобы тебе снились кошмары.
Она разжимает пальцы.
