А он гладит меня по спине и под его шершавыми ладонями рассыпаются мурашки. И только сейчас я понимаю, как не хватало мне его все эти годы. Как невыносимо тяжело было верить, что он живой. И не сдаться.
А Марк прижимает крепче, так, что дышать почти невозможно. И я дрожу. А он заглядывает в мои глаза и целует мягко, слегка касаясь губ и не отводя взгляд. А потом выдыхает хрипло.
— Прости, — и лбом упирается в мой. — Прости, девочка моя.
И выпускает из объятий. Укутывает в тяжелый плед и уходит. Где-то за стенкой гремит посуда.
А на тахте оживает мой телефон. Гляжу на дисплей: Крис.
— Алиса, мать твою, — ругается Крис вместо приветствия. — Ты где? Почему Димыч до тебя дозвониться не может?
— Все хорошо, Крис. Я его нашла, — и перехватываю задумчивый взгляд Марка, замершего в пороге с двумя чашками.
В ответ Крис лишь хмыкает, что красноречивее любых слов и ругательств, и отключается. Марк садится рядом, протягивает мне одну чашку. В ней пахнущий земляникой чай. Отпиваю глоток и жмурюсь от удовольствия.
Так и пьем, молча некоторое время.
— Как он? — спрашивает Марк, кивнув на телефон. О брате спрашивает.
— Безнадежно женат и чертовски счастлив.
— Даже так? — он в изумлении выгибает бровь. Не верит?
— О да, — протягиваю весело, хотя у самой внутри все дрожит. — Катька все-таки приручила своего зверя. Или он ее. Фиг поймешь. И Машка у них уже взрослая совсем. Невеста. Только, боюсь, с таким папой, ей жениха еще долго…
И осекаюсь от тихого смеха Марка. Он заражается моим напускным весельем.
Хотя сам наверняка в полном раздрае.
— А у нас есть дети? — вмиг серьезнеет он.
— Да, — отвечаю, дуя на чай. — Рита и Настя. Им семь лет. И они невероятно на тебя похожи. Знаешь, у нас традиция есть. Я каждый вечер рассказываю им истории об их папе. Где бы я ни была, я звоню и рассказываю о тебе. Они помнят тебя, Марк.
— А я их – нет. У меня была лишь одна дочь. И она погибла, — он замолкает и долго не говорит ничего, смотря на огонь. А я не свожу глаз с любимого мужчины, которого неотвратимо теряю снова.
И боль полынной горечью обжигает горло. И слезы душат. — Я потерял двенадцать лет жизни. Я не понимаю, кто я. Где моя настоящая жизнь? Я тебя не помню своей, — и голос его срывается. — Поэтому когда гроза уйдет, я провожу тебя в поселок. И Димыч отвезет тебя обратно.
— Я никуда не поеду без тебя, — возражаю упрямо. — Я столько лет тебя искала. И для чего? Чтобы вот так просто сдаться сейчас, когда я…
— Ты уедешь обратно, — перебивает Марк.
