— Он спас меня, когда я осталась совсем одна. Он был всегда рядом. И он меня любит…любил, — исправляюсь, потому что совершенно не знаю, что чувствует сидящий передо мной Марк к той Алисе, что сохранилась в его памяти.
— Любил? — цепляется за слово Марк.
— Раньше любил – я знаю точно. Но пять лет назад он пропал. Он изменился, и я не знаю, что он чувствует ко мне теперь. Я вообще не знаю его теперь.
Марк щурится и между бровей залегает морщина, и я стираю ее большим пальцем.
— Кто твой муж, Алиса? — хмурится.
— Ты.
— И как давно мы женаты? — он не верит, смотрит странно, будто сквозь меня. И от этого его взгляда мурашки ползут по позвонкам.
— Семь лет.
— А Лиза? Ты приехала вместе с моей дочерью?
Отрицательно качаю головой. И боль перекрывает горло.
— Лиза…погибла.
И ярость с мучительной болью в черных глазах заставляют отшатнуться. Но Марк не выпускает, вглядываясь в мои глаза. Ищет ответ: вру я или нет? И от понимания, что я говорю правду – боль чернотой затапливает глаза, и он встает порывисто, выходит под дождь.
И я кидаюсь следом, обхожу, заглядывая в лицо, перекошенное невыносимой мукой, глажу его по плечам, зову.
А он как каменный, стоит, молчит и смотрит в пышущее грозой небо.
— Расскажи, — просит, опуская голову. По лицу его стекает дождь.
И я говорю. Обо всем, что было. Обо всем, что знала. Опуская некоторые подробности – сейчас они ему ни к чему, а когда память вернется, он меня поймет. А сейчас мы стоим под проливным дождем, на ветру, выхолаживающим душу. Я говорю, сбиваясь и вздрагивая от каждого порыва ветра.
А Марк слушает и не видит меня. И отчаяние тугим узлом скручивает внутренности.
— И вот, неделю назад Дима и нашел меня. А сегодня привез. Марк, — зову, коснувшись ладони, — поехали домой?
— Домой, — усмехается Марк, — а где он мой дом? Я не знаю, пташка.
— Зато я знаю, — улыбаюсь робко, поймав его посветлевший взгляд. — Просто доверься мне.
Он щурится недолго, глядя на меня, а потом вдруг выругивается витиевато. А я смеюсь.
— Сейчас…сейчас… — повторяет он, подхватив меня на руки.
— Не хватало еще заболеть. Твою ж мать…"
"Он заносит меня в хижину, ставит у жаркой печи. Джун недовольно встает и отступает в угол, но боком тулится к печи. Улыбаюсь невольно. А Марк ловко стягивает с меня мокрую одежду. И я вдруг ощущаю его горячие руки на своей коже, его тяжелый взгляд, от которого краснею, и жар разливается в животе. И дышать становится невмоготу. И я невольно тянусь к Марку, обвиваю руками его шею, льну всем телом.
