Я вливаю в нее еще две чашки, когда она, наконец, согревается, и румянец заливает щеки.
— Ты тоже хочешь упрятать меня в психушку? — насмешливо спрашивает Катя. — Зачем, Корф?
— Это не психушка, Катя. И здесь ты будешь в безопасности.
— Уверен?
Киваю, хотя она не смотрит на меня. Но принимает мой молчаливый ответ. А я спрашиваю то, что волновало восемь лет.
— Ты ведь ушла не из-за того гребаного ужина, верно?
Теперь кивает Катя.
— Ты ушла, потому что придумала, как вернуть дочь. И не было никакой могилы, как я думал.
Ты сбегала смотреть на дочь. А потом ты затеяла суд и посадила Загорского, но Машу тебе не отдали, — рассказываю за нее, зная, что каждое мое слово – верно. Теперь я это знаю. — Ей грозил детский дом, и ты не придумала ничего лучше, как инсценировать ее смерть. А потом и свою.
— Я все хорошо продумала, — соглашается она, — но Денис как-то нашел нас. Он не поверил.
Нет. Что-то здесь не так. Я изучил все материалы — спасибо Плахе — там не к чему придраться. Катя все продумала до мельчайших подробностей.
Любой поверил бы. Но Загорский откуда-то знал, что Катя с дочерью живы. Откуда?
— Кто тебе помогал? — она смотрит внимательно и в ее синих глазах – такая муть, что меня передергивает. Ей срочно нужно под капельницу, а я тут выяснения устраиваю. Набираю Плаху, поторапливаю. А сам жду ответа. — Тебе кто-то должен был помогать: с адвокатом, документами. Твоей семье было плевать на тебя, — хмурюсь. — Хотя я не понимаю, почему ты не пошла к Марку. Ладно я. По каким-то причинам ты сбросила меня со счетов.
Но почему не Марк?
— Марк сам по уши увяз в разводе, — слабым голосом отвечает Катя.
А потом и в собственной беспомощности, мрачно добавляю я про себя.
— Тогда кто, Катя? — и противно осознавать, что она могла обратиться за помощью к кому угодно, только не ко мне. Почему?
— Василий, — выдыхает она, поежившись. Ей снова холодно и включенная печка не спасает. И тут же стонет, зажав рот рукой. Распахивает дверцу и выбирается наружу. Я вылезаю следом, обхожу машину.
Катя стоит, часто дыша. — Мне плохо, — почти плачет. Я обнимаю ее. Она льнет всем телом. И мне все труднее оставлять ее здесь. Все сложнее находить аргументы, что я поступаю правильно. Но я отчетливо осознаю, что не смогу быть с ней рядом все время, не смогу ничем помочь. А она сейчас как никогда нуждается в помощи и больше всего – во врачебной.
Катя натягивает мое пальто и отступает от меня. Чуть пошатываясь, добирается до капота, вытягивает букет, прижимает к себе.
