Навь — это древняя легенда о глубинных истоках мира. В небесах кружат боги, создавая произведения искусства для наставления людей. Шаман Катори изобразил магическую мандалу, но чтобы не осквернить это священно-святое творение, требуется всего одна сильная резанка. Взрыв света и волны — начало нового эпохи, когда новые поколения взойдут на трон своих предков....
И машина от него поехала не ко всем известным Драбицыну объектам князя, а в Гатчину.
— Это здесь? — спросил Драбицын, когда машина остановилась в заброшенной промзоне на окраине Гатчины.
— Да, Ваше Сиятельство.
— Ну так пойдемте, — граф открыл дверцу и вышел из машины.
Пройдя через разбитую дорогу, усыпанную обломками кирпичей и разным строительным мусором, провожатый нырнул под полуразвалившуюся кирпичную арку заводских ворот, а затем нырнул в полуразрушенную, похожую на старый гнилой развалившийся зуб коробку здания заводоуправления.
— Осторожнее, тут полно мусора под ногами.
Драбицын кивнул, и перевел пятно света от карманного фонаря на пол.
Они пару минут петляли между разрушенными, пачкающими старой известкой и грозящими завалиться стенами, наконец остановившись у разбитых ступенек спуска в подвал.
— Здесь? — спросил Драбицын.
— Здесь. Пойдемте за мной.
За полуразвалившейся дверью, в холодном и сыром подвале, освещавшимся примотанной на скорую руку к свисавшему с потолка проводу лампочкой, сидел привязанный к стулу человек, а справа от него на колченогом облезшем табурете сидел охранник.
— Кто это? — спросил Драбицын
— Экспедитор клана Доместьевых, Ваше Сиятельство.
Драбицын приподнял одну бровь, но смолчал. Раз уж пошли титулы и фамилии, значит допрашиваемому больше не жить. Значит, так тому и быть.
— Знаешь, кто я? — спросил Драбицын. Да, отделали экспедитора не слабо, били не разбираясь, чтобы сразу сломать. Вон и нос набок, потеки крови на рубашке, окровавленная голова.
— Знаю, — скривился в подобии улыбки рот допрашиваемого. — Пес императора.
— Хамишь?
— А чего мне бояться? Я же все равно покойник, — продолжал кривиться разбитыми губами человек на стуле.
— Ты — да, — спокойно ответил Драбицын. — А твоя семья — нет. Пока. Ты знаешь, что я свое слово держу. Если отвечаешь честно — они будут жить, нет — извини.
— Знал я, что вы сволочи, — разлепил подбитый глаз допрашиваемый. — На женщин и детей у вас только рука и поднимется.
— Не у меня, — заложил руки за спину граф.
— Сука ты, граф.
— Само собой, это мы уже выяснили. Ну так как?
— Ладно, — прохрипел допрашиваемый. — Записывайте.
