Автор
В заседании кабинета спецгруппы летним утром 1982 года в Москве, где тихо шел дождь, работа казалась бесконечной рутиной. Встреча начавшись рутинно, но каждый участник смотрел за своими делами: Горохов читал сводку утра, Погодин вздыхал, Катков записывал каждое слово, а я сосредоточенно считал воробьев за окном. Только Светлана внимательно слушала Никиту Егоровича....
— Это понятно…
— Да? Я вот не ждал от этого психа искренности.
— Каждый маньяк ждет свою минуту славы. Когда его поймают и он прогремит на всю страну. Или даже на весь мир. Вот почему все серийники охотно дают признательные показания. После того, как их совсем прижмут, естественно.
— Он свое получил. Ты его калекой сделал. Нет руки и глаза, — с восторгом сообщил Вахрамеев, будто я об этом мог забыть.
— В аду они ему не понадобятся, — зло улыбнулся я.
За все злодеяния Бергу светила высшая мера, и вполне уверенно светила.
— Да… Но сам понимаешь, что до приговора может и год пройти, а после еще год. Пока в исполнение приведут. Его еще психиатры изучать будут под микроскопом. Он для них экземпляр интереснейший — что ж, может, хоть мозгоправам пользу принесет, да? А вот я бы его хоть щас шлепнул. Без суда и следствия.
— Была такая мысль, — кивнул я. — Пришить его там, в лесу. Но я не палач, а мент.
— Нам за казни не доплачивают, — закивал Вахрамеев. — Просчитался Потрошитель. Зря он с тобой игру затеял. Как ты так, Андрюха, провернул все ловко? Не перестаю удивляться.
В прихожей показались белые фигуры санитаров с носилками. Меня уложили и вынесли на улицу, где ждала скорая.
Лежа на спине, я смотрел в глубокую и спокойную синеву неба. Наверху ни облачка, ни тучки. От ночной бури не осталось и следа. Щебечут птички, с детской площадки слышен гомон ребятишек. Город будто обновился, умывшись дождем. Пахнет листвой и свежестью. Жизнь продолжается…
* * *
Дверь больничной палаты распахнулась, и на пороге выросла целая делегация в бесформенных белых накидках с веревочками, во главе с Гороховым.
Главврач юркнул вперед и деликатно вывел моих соседей по палате в коридор. Закрыл за собой дверь.
Горохов сгреб меня в объятия, аккуратно обрулив забинтованную правую руку.
— Андрей Григорьевич, — выдохнул он. — Как же я рад тебя видеть. Ты опять, как партизан — забинтованный. Не бережешь себя."
"Не то чтоб я специально совался, но действительно как-то так выходило.
— Накладочка вышла при задержании, — улыбнулся я. — В этот раз преступник оказался слишком ушлый.
— Но ты его взял. Молодец! Не сомневался в тебе…
Я высвободился из могучих объятий шефа, и в ту же секунду мою шею обвили нежные женские руки — в голове не успела отзвучать до конца мысль, что сомнения у Никиты Егоровича, наверное, все-таки были.
