Москва, март 1985: вечерний трансформатор «Луч» заполнен весельем и шумом. Разношерстная компания — от простых рабочих до модниц в легких платьях — сознает субботу, погружаясь в хмельное веселье и парную дымку. На сцене выступает великолепный исполнитель ВИА, его прическа напоминает мольберт-чучу. Артисты в нарядных рубахах играют для румяных лиц зрителей и мерцающих ламп под светодиодами....
Я тут по хозяйству немного занимался. Чем обязан?
— Сапожников Евгений Савельевич?
— Он самый.
— Пройдемте в дом, разговор есть.
Что-то его вежливость меня раздражала. Держись, Курсант, не распускайся.
— Если вы по поводу собаки Пантелеевых пришли — то я ее не травил. Она, конечно, весь околоток достала. Детишек покусала недавно. Как сорвется с цепи, так беда. Но я ни при чем, хотя Пантелеевы меня винят.
— Почему?
— Так я им часто высказывал претензии, что собака их по ночам гавкает и спать мешает. Вот они подумали на меня — и вас, наверное, вызвали.
— Собакой участковый занимается, — со знающим видом кивнул я.
— Вы не похожи на участковых, — из-за стекол очков на нас смотрели непонятного мутно-серого цвета пытливые глаза.
— Вы правы. Пройдемте уже в дом.
— Да там не прибрано, даже как-то неудобно, — замахал руками хозяин. — Может, здесь побеседуем?
Фразочки его меня напрягали. Видно, что паря не пролетарско-крестьянского пошиба, а выделки совсем иной. И на ранее судимого не похож.
— Ничего, мы привычны, — настоял я, впившись в него испытывающим взглядом.
— Если так, тогда прошу за мной, — Сапожников сдался и отпер замок.
Зачем запирать дверь, если ты тут же, у себя на подворье ковыряешься? Странно как-то.
Мы вошли в единственную комнату. Внутри хибара оказалась гораздо лучше, чем выглядела снаружи. Стены обшиты крашеным ДВП, на полу даже ковер расстелен с изображением каких-то кувшинов. На окнах белые занавески. Мои ожидания по поводу бичевника не оправдались.
— Вы сказали, у вас бардак, — холодно проговорил я, осматриваясь — И где же он? Вполне себе прилично.
— Ну, как же? Вон на столе посуда грязная. Воды горячей нет, приходится в тазике мыть.
— Посуду мы переживем, — заверил я.
— Извиняюсь, а вас самих как зовут?
— Андрей Григорьевич, а это Светлана Валерьевна.
Мы сели на застеленный клетчатым колючим пледом диван, который ночью заменял жильцу кровать. Сапожников остался стоять, привалившись к единственному в доме столу.
— Аскетично живете, — я еще раз внимательно огляделся, но ничего подозрительного не увидел.
— Дом мой сожгли, пока я срок тянул, — холодно проговорил хозяин. — Пришлось потом из хлама собирать себе жилище.
