- Я тебе пасть порву!
Неожиданно послышался короткий упреждающий свист.
- Братцы, даганны идут! - закричали со второго этажа.
- К оружию! По местам! - раздался окрик.
Айями дернули за волосы, задрав голову. Чуть шею не вывернули, отчего из глаз полились слезы.
- Это ты их привела, дрянь! Проклятая с*ка!
Она и не разглядела говорившего. Левый глаз горел так, словно его залили кипящим маслом, и не открывался. Все святые, помогите! Больно-то как, словно душа с телом расстается."
"Снаружи раздалась трескотня - полились очереди выстрелов.
Послышались крики - не разобрать, о чем кричали и на каком языке. Забыли изуверы об Айями, бросились врассыпную, чтобы обороняться с выгодных точек. Айрамир, пошатываясь, приподнялся на четвереньках, кашляя и сплевывая кровь, а товарищ его верный остался лежать недвижимым. Лишь один боец не кинулся за остальными. Перебросил из одной руки в другую нож с широким лезвием и пошел на Айями.
- Из-за тебя, продажная потаскушка, все передохнем. Перебьют нас как мух.
Сзади на него налетел Айрамир и с размаху повалил оземь, да с такою силою, что не выдержали подгнившие доски пола, и провалились в подвал и Айями, и оба противника.
Они боролись поблизости, это Айями определила на слух. Пошевелиться не могла, наверное, сломана спина или шея. И заплакала беззвучно, но не от страха, а от жалости к себе. Страх ушел, навалилась апатия. Больно дышать, больно смотреть в темноту, язык распух. И руками не пошевелить, лежат как плети. За что такая злоба? Разве ж Айями заслужила? Хотела как лучше.
Вспомнив о дочке и Эммалиэ, всхлипнула, и всхлип отозвался мучительным спазмом в легких.
Снаружи бахнуло раз, потом второй, третий. Содрогнулись стены, посыпался песок, заходили ходуном балки. Кусок штукатурки упал рядом с Айями и рассыпался в пыльное крошево, она закашлялась и застонала от нестерпимой боли в груди.
Зрение привыкло к полумраку, и здоровый глаз выхватил замахнувшуюся темную тень. Это Айрамир всадил длинный клин щепы от расколовшейся половой доски в противника. Тот дернулся пару раз и затих.
- Вот тебе... риволийская мразь! - сказал парень, тяжело дыша, и утер рукавом пот со лба. - Айка, ты живая?
Она невнятно промычала.
Он пополз на голос, туда, где лежала Айями тряпичной куклой. На боку полз. Стонал и кряхтел, потому что из бедра торчала рукоятка ножа. Дополз и прислонился плечом к груде досок.
- Айка... дура набитая, - сказал через силу, с усталым упреком. - Зачем приперлась? Я же ясным языком сказал... никому не верь...
