Автор
Москва в начале двадцатых годов: на рассвете телефонный звонок прерывает сон профессора Свешникова. Его ждет неотложная поездка, ведь состояние больного стремительно ухудшается. Профессор готовится к непредсказуемому вызову, окутывая его атмосферой напряжения и неизвестности....
— Вот вот, и по психушкам нас распихают, сколько уж людей споили, истребили, до белой горячки, до петли довели бабы!
— Это кто ж вас, гаденышей, спаивает, кто вас истребляет? Сами вы, сволочи, себя губите, пьете, в игральные автоматы играете! — старуха схватила крашеного за шиворот, тряхнула.
Если бы не лейтенант, они бы подрались, и ясно, что победила бы старуха. Соня так и не узнала, чем закончилась дискуссия, ее увел толстый капитан, усадил в машину.
— Ну, психов развелось, — он достал из бардачка пачку сигарет, протянул Соне, — хотите?
— Спасибо, у меня есть.
Минуту молча курили. Соня назвала свой адрес, потом спросила:
— Вы записали номер той, первой «скорой»? Откуда вообще она взялась? Разве могут врачи бросить живого человека посреди улицы?
— Перестаньте, — поморщился капитан, — вы прямо как тот недоумок, честное слово. И так голова идет кругом. Слушайте, а может, вы все-таки ошиблись? Может, этот ваш Макс Олдридж никакой не американец?
— Вы же видели его документы.
— Ничего при нем нет.
«Бумажник, — вспомнила Соня, — в кафе при мне он доставал бумажник из внутреннего кармана куртки».
Она открыла рот, чтобы сообщить об этом капитану, но заметила, что водитель сейчас пропустит поворот в ее двор, и сказала:
— Вот тут налево. Мы уже приехали.
Глава четвертая
Москва, 1921— А, Федя, доброе утро. Ну, как там наш Коба? — спросил вождь, едва Агапкин переступил порог.
В маленькой столовой стол был накрыт к завтраку.
— Володя, твоего обожаемого Сталина оперировал Михаил Владимирович Свешников, операция прошла успешно, тебе об этом по десять раз в день докладывают, — заметила Мария Ильинична с той особенной, нервно-иронической интонацией, которая появлялась у нее всякий раз, когда речь заходила о наркоме по делам национальностей.
— Маша, тебе не стыдно? Обожаемому, драгоценному аппендикс вырезали, — подхватила Надежда Константиновна. — Событие государственной важности, а ты проявляешь нечуткость."
"— Наоборот, я глубоко и серьезно переживаю за товарища Сталина, — Мария Ильинична бросила в рот крошечный кусок колотого сахару. — Роскошный мужчина, горячий, темпераментный и почти жених мой.
— Маняша, перестань, — Ленин виновато покосился на сестру.
