Автор
Москва в начале двадцатых годов: на рассвете телефонный звонок прерывает сон профессора Свешникова. Его ждет неотложная поездка, ведь состояние больного стремительно ухудшается. Профессор готовится к непредсказуемому вызову, окутывая его атмосферой напряжения и неизвестности....
Три предмета, кресла и столик, выглядели довольно дико на фоне стальных и цинковых поверхностей.
«Все, кроме инициации, — вспомнила она слова Федора Федоровича, — ты не должна проходить ее ни в коем случае».
Разве это инициация? Лишь одно слово, не магическое заклинание, самое обычное слово. Что же тут плохого? Почему не назвать Учителем того, кто может научить вылечивать рак? Ведь правда, никто на свете не знает эту болезнь лучше, чем он.
Надо отдать ему должное, он даже не намекнул на то, что сам желает получить порцию препарата.
В мертвой тишине стал слышен сухой шорох, словно где-то рядом ветер трепал бумагу.
«Учитель, Учитель, только одно слово, ни клятв, ни балахонов, ничего страшного. Разве трудно, ради великой цели, ради спасения сотен тысяч жизней, произнести всего одно слово?»
— Отвяжись, — тихо прорычала Соня, — без тебя разберусь.
«Нобелевская премия по биологии за две тысячи двенадцатый год присуждается российскому ученому Софье Лукьяновой за величайшее открытие всех времен и народов! Лекарство от рака! Бурные аплодисменты, переходящие в овации.
— Заткнись, я сказала!
Суфлер послушно затих. Дверь открылась, вошел Хот.
Он был все в том же костюме, но кремовый сюртук и брюки почему-то стали тесны ему, туго обтягивали тело, в нескольких местах лопнули швы. На белой рубашке розовели пятна.
«Красным вином облился. Когда он успел?» — подумала Соня."
"Лицо опять распухло, потемнело, углубились впадины на щеках.
Белки глаз были кроваво-красными, словно полопалось множество мелких сосудов.
— Вы плохо чувствуете себя? — спросила Соня и невольно отвела взгляд.
На красном фоне радужка стала почти неразличима, исчезли зрачки, как будто под склерой внутри глазных яблок образовалась сплошная, кроваво огненная субстанция.
