Вид у него был — как у сильного человека, только что получившего жуткое известие: замес расхристанного отчаяния, боли, но тут же в глазах и походке явленное осознание случившейся беды, которую не поправить: придётся принять, жить.
Военный подошёл к хозяину автомастерской, они, видимо, были знакомы. Хозяин встал, и они шёпотом, совершенно не слышным мне, обменялись несколькими фразами.
Военный обернулся ко мне. Я его не знал, и он меня тоже. Но он обратился на «ты», сказав: «Знаешь?».
Нет никакой возможности объяснить, откуда я сразу понял, что случилось. И я ответил: знаю.
Убили этого чудесного парня, любимца женщин, любителя «травки», прирождённого воина, танкиста, нёсшего в себе, помимо русской, ещё и какую-то кавказскую кровь — об истоках которой, впрочем, он забыл напрочь.
Кажется, что, разглядывая старинные грузинские литографии, однажды неизбежно найдёшь его лицо: князя, победителя, святого, мученика.
…и эти ещё его невыносимо тоскливые, всегда грустящие глаза, как будто из выхлопной трубы идёт дым — и он щурится от накипающей слезы.
Он только что, неделю назад, разгребал очередное обострение, получил очередную — восемнадцатую! — контузию, а с передка его вывозил Батя — сам, на своей машине.
Если б остался на передке — в тот раз выжил бы. Но предпочёл жить на располаге.
(Квартиры снимать тоже не хотел: уже была информация, что его заказали, — и он догадывался, что в городской зоне никакая охрана его не спасёт. Можно было б снять отдельный дом — его проще охранять, — но даже у самых знаменитых донецких полевых командиров, вопреки слухам об их доходах, таких денег никогда не водилось.)
В располаге были все свои. Ещё туда приходила, как к себе домой, его очередная любимая: дичайшей красоты баба. В тот день, когда его убили, — она была.
В новостях сказали, что очередной в бою не побеждённый командир был убит ночным диверсионным выстрелом из реактивного огнемёта в окно располаги, — соврали.
Взрывчатка была заложена в комнатке, прямо за штабом, где он отдыхал, спал. Заложила взрывчатку эта баба. Она в ту же ночь пропала. Всё у неё было готово, чтоб пропасть. Карета ждала, опытный кучер в капюшоне на самое лицо, с кнутом наготове.