Он представился; я, как и прежде, сразу же забыл имя этого человека — да и к чему запоминать так много имён сразу; за последние двадцать минут я познакомился с полусотней замечательных людей, у каждого должность, имя, у некоторых ещё и отчество, а в отдельных случаях не помешает и фамилию запомнить; но куда мне, я не в состоянии.
Жену директора зовут Таисия; этого достаточно. Вообще, даже это перебор — потому что к ней подошёл парень лет двенадцати, но уже высокий, в очках, — вид отличника во всех науках сразу, занимающегося ко всему прочему ещё и греблей.
Конечно же, предполагается, что у взрослых людей, включая красивых женщин, тем более, если они замужем за директорами международных ведомств, случаются дети, но всё равно это как-то сбивает: ну, вот… Сын.
— …министр иностранных дел Украины и посол этой страны выразили официальный протест в связи с вашим приездом. Посол, обратите внимание, даже не явился сюда, — сообщал мне отведший меня в сторону человек; видимо, он отвечал за безопасность. — Надеемся, что обойдётся без эксцессов, но на всякий случай имейте в виду.
Я улыбнулся и кивнул.
— И вот ещё письмо от украинских представителей ПЕН-клуба — хотите, оставлю вам на память? Оно на нескольких языках… Кроме русского.
Я не знал никаких языков, только самый смешной минимум английских слов: чтоб заселиться в гостиницу и съесть что-нибудь в кафе, — однако и моих знаний вполне хватило; после беглого ознакомления с письмом выяснилось, что страшней меня в нынешней Европе никого нет вообще: киевские сочинители сравнивали меня с одним скандинавским выродком, перестрелявшим не так давно толпу детей из ружья, призывали задержать меня с применением грубой физической силы, запечатать в посылку, переправить им — а они уж обо мне позаботятся. В качестве обоснования для столь радикальных мер были перечислены следующие мои характеристики: террорист, убийца мирного населения, маньяк, своим поведением выведший себя за рамки человеческой морали, которая теперь в принципе ко мне не применима.
В былые времена с подписантами этого письма я вместе пиво пил, и при встрече мы обнимались.
В случае и означенных товарищей, и вообще привычного полемиста с той стороны, меня всегда поражала эта невинная, чистоглазая убеждённость в своей правоте, лишённая каких бы то ни было рефлексий. Всегда ведь можно покричать на людях, но потом выйти во дворик покурить и сказать: ну, всё понятно, чего делать-то будем?
Нет! Они не хотели во дворик.
