Некоторые не попадут в ад — читать онлайн бесплатно полностью

— Та-ак, — сказал Казак.

— А как они могут дезавуировать, если уже все, как ты говоришь, — Ташкент посмотрел на Казака, — мировые СМИ написали? Путаница возникнет.

Ташкент был несколько озадачен, отложил спиннер и взял зубочистку.

Глава сидел молча, и, по глазам было видно, напряжённо думал: как быть, как переиграть всех, кто мешает ему забавляться.

Позвал старшего из лички, приказал: «Набери Пушилина — скажи, пусть даже не думает; пусть сделает, как я велел».

Не прошло и минуты, как появился совершенно незнакомый мне тип: очки, неприветливое лицо; но все присутствующие явно его знали — и точно никто ему не обрадовался.

Тип придвинул себе стул и уселся на углу столика.

Он был похож на персонажа какого-то старого фильма; когда убийцы плохо выполняют свою работу и дело идёт наперекосяк, — является чистильщик и всё зачищает: добивает недобитых, убивает самих убийц, потом всё растворяет в соляной кислоте и уходит, аккуратно провернув ключ на три оборота.

Это был чистильщик, но только по вопросам политических несогласований.

У него было такое же бесстрастное выражение физиономии, тонкие губы, серые уши. Пиджак тоже светло-серый, рубашка какая-то помятая. Ничего выдающегося.

«Передо мной тот самый смотрящий из Москвы», — понял я. Большого ума не надо было, чтоб догадаться.

— Надо всё дезавуировать.

Я никогда ещё не видел, чтоб Захарченко так молчал. Чуть набычившись и бережно подыскивая подходящее минуте слово, верную интонацию, — он Глава республики, и он будет говорить, как Глава, — но… где-то там есть император.

— Кто это передал? — спросил Глава.

— Передал кто надо, — буднично, и словно уже устав от разговора, сказал смотрящий; и снова повторил: — Надо дезавуировать.

Казак молчал. У Ташкента куда-то делась зубочистка из зубов; не знаю, куда он её спрятал: на столе тоже не лежала.

Не сказать, что кто-то был растерян: Казак сидел со вполне деловым видом, Ташкент, кажется, чуть улыбался. Но это ничего не меняло.

— Есть такая история, — сказал я, так как все молчали, и молчание становилось тягостным. — Миф.