Автор
Врач улыбнулся, словно осознавая, что его беспокойство не прибавит уверенности в пациентах. Но ожиданиям пациентов он предпочел уступить место заботе о безопасности экспериментов. Выйдя на первый этаж клиники, я понял, что мой новый диагноз может изменить многое – но не только меня самого....
Стучаться, наверное, бесполезно, но я всё же стучусь для приличия. И, конечно, никакого действия это не возымело, так что со спокойной совестью нажимаю на ручку и толкаю дверь.
Нажинский сидит в кресле ко мне спиной. Из-за высокой спинки видны только локоть одной руки на подлокотнике и предплечье второй, свисающей со стаканом тёмного алкоголя, зажатой в пальцах.
Ночь. Вивальди. Виски.
Его способ расслабиться?
У меня для тебя плохие новости, Ярослав Юрьевич, это вряд ли поможет.
Я подхожу ближе в надежде, что он уснул.
— Какого чёрта? — слышу недовольное, а потом кресло поворачивается.
Впервые вижу Нажинского таким несобранным. Волосы всклокочены, рубашка небрежно расстёгнута на несколько верхних пуговиц, рукава засучены. Ярослав кажется помятым и уставшим. Во отсутствующем взгляде хмель.
— Сейчас два часа ночи. Ты теперь живёшь не один, помнишь? — складываю руки на груди.
Я переступаю с ноги на ногу, когда буквально физически ощущаю его взгляд, которым он медленно проходится по мне сверху вниз, а потом обратно.
— Не один… — тянет и хмыкает иронично. — Я всегда один, София. Всегда…
Ярослав обращается ко мне, но возникает ощущение, что предназначены эти слова не для меня.
Он одиночка. Я это почувствовала ещё тогда, когда стажировалась. Человек, никого не подпускающий к себе, в своё личное пространство. Понимал ли он сам, что его ждёт, когда заявился к нам с Ромкой в Элисту? Осознавал ли, что так или иначе, как бы он ни пытался прогнуть нас под свой мир и свой уклад, жизнь его неминуемо изменится?
Вряд ли.
— Ярослав, мне очень жаль, что у тебя было сложное детство, — снова лезу не в своё дело, за что тут же готова отругать себя. — Но ты должен понять…
— Блядь, вот только жалеть меня не надо, Соня, — с его губ срывается горький смешок, а потом он делает большой глоток из стакана. — Жалость — самое мерзкое и унизительное, что могут испытывать люди в твою сторону.
Лучше бы я попыталась уснуть под Вивальди. Потому что это абсолютно бессмысленный спор. Но я зачем-то его продолжаю.
— Если она искренна, то ничего плохого не несёт. Это лишь значит, что кому-то хотя бы в малой степени не всё равно.
Ярослав несколько секунд смотрит на меня, прищурившись.
— А тебе, Соня, — снова делает глоток. — Тебе хоть в малой степени не всё равно?
По плечам бегут мурашки от его взгляда и тона.
