Автор
Врач улыбнулся, словно осознавая, что его беспокойство не прибавит уверенности в пациентах. Но ожиданиям пациентов он предпочел уступить место заботе о безопасности экспериментов. Выйдя на первый этаж клиники, я понял, что мой новый диагноз может изменить многое – но не только меня самого.
Просовываю тихонько руку Роме под голову, намереваясь вытащить из машины, чтобы донести спящим до лифта, а потом переложить в кровать, но слышу рядом раздражённый голос Нажинского.
— Отойди.
Чуть отступаю и весьма удивляюсь, когда она сам аккуратно достаёт сына из машины и на руках несёт к подъезду. Мне же остаётся только семенить за ним.
28
В коридоре квартиры я быстро скидываю сапоги и первой спешу в детскую спальню. Зашториваю окна, откидываю покрывало на кровати. Ярослав заносит Рому, аккуратно опускает его на постель, и когда я уже дёргаюсь, чтобы прикрыть сына одеялком, делает это сам.
А я снова чувствую растерянность. Привыкла заботиться о ребёнке одна, даже мама особо не принимала участия. С одной стороны я рада, что Ромка уже не напарывается на бетонную стену безразличия, как было поначалу, но с другой… Мне как-будто бы страшно, что сын будет во мне меньше нуждаться."
"Некоторый эгоизм, что ли, кричащий внутри меня «сын — мой! Только мой!» Хочется запричитать в жанре «Это я ночами не спала и подгузники меняла! Я! Я одна пережила и колики, и первые зубы, и первые разбитые коленки! Я молилась ночи напролёт в отделении инфекционных болезней, когда Ромик в год подхватил вирусную пневмонию! Я-я-я!!!»
Но правда в том, что это был мой выбор. Да, Нажинский решил разыскать нас, когда узнал о том, что больше не сможет иметь детей. Да и не нас конкретно он искал, а своих отпрысков в принципе. Но кто знает, как бы он поступил, если бы узнал, что я беременна. Может, попытался бы отправить на аборт, а может оберегал бы, охраняя каждый мой шаг. Я это уже никогда не узнаю, потому что одна приняла такое решение какое приняла.
И, что самое неприятное, начинаю испытывать за это чувство вины.
Ярослав выходит тихо из комнаты, я же не удерживаюсь, чтобы поправить хотя бы уголок одеялка, а потом тоже выхожу. Спускаюсь на кухню, где Нажинский, сняв пиджак и закатав рукава рубашки до локтей, включает кофемашину.
— Хочешь кофе? — спрашивает.
— Да, спасибо, — киваю, а сама буквально опадаю на стул.
Чувствую, что дрожу. У меня так часто бывает после пережитого стресса. Обычно ванная тёплая помогает расслабиться или чашка горячего сладкого чая с лимоном.
— Я слышу, как стучат твои зубы, — говорит Ярослав, ставя на стол две чашки кофе и тарелку с разогретыми в микроволновке круассанами, а потом и сам садится напротив.
— Я перенервничала, — тру ладонями плечи и почему-то не могу посмотреть на него, избегаю столкновения взглядами.
— Успокойся.
