В Неразрезанных страницах — мир, где каждая травинка и мха запечатлены в памяти природы. Жить без живой природы кажется невыносимым. Но вот он поднимается по лесной тропе, мыслью отдаляясь от суеты, и внезапно вспоминает о маме. Его решимость спасти мир начинается с простых шагов среди диких растений. Встреча с природой оказывается не менее важной частью борьбы за выживание, чем любая другая задача....
…Она больше не станет тебе звонить, ты же все понял в ту самую секунду, когда освободился!
Она добрая, славная и преданная, ты знаешь ее лучше всех!"
"Она всегда готова была мчаться по твоему первому зову, слушать твои бредни, и ругать тебя за них, и хвалить за высокоумные мысли, и спать с тобой, и просыпаться с тобой. От одиночества и растерянности она не может больше написать ни слова, конечно, она растерялась, когда ты начал свои игры, еще бы!.. Ты оставил Маню одну с ее страхами, с ужасом перед телефоном, который больше почему-то не звонит, и отчаянием перед листом бумаги, на котором почему-то больше не получается ничего написать – катастрофа.
Зато ты, будучи благородным человеком, снизошел до помощи в каком-то дурацком детективном деле, которым она от горя занимает себя нынче, как будто именно в этой твоей помощи она нуждается.
А сегодня ты сказал ей – перебор.
– Алекс! Привет, я здесь!..
Фия издалека махала ему рукой, и, увидев этот жест, он отшатнулся, словно она собиралась подбежать и ударить его.
Этот бледный и длинноволосый в нечищеных ботинках был откуда-то ему знаком, как и большинство присутствующих. Их всех то и дело показывали по телевизору или печатали в газетах. Этот появился в первый раз, должно быть, его только недавно стали печатать и показывать. У метрдотеля этот тип не вызывал ни малейшего уважения, – ботинки вон какие!.. – а он привык к «приличным».
Привык настолько, что соседи по лестничной площадке в многоэтажке на улице Тухачевского с некоторых пор вызывали у него презрительную усмешку.
Про плебеев и патрициев ему прочитал сынишка из учебника по истории.
Впрочем, патрициев метрдотель тоже презирал, и жилось ему нелегко.
– А вы опаздываете, как говорится! – Фия подставила Алексу руку, чтоб поцеловал. Он принял руку, но целовать не стал.
Он целовал руку только Анне Иосифовне, и еще Мане Поливановой целовал – в постели, ладошку.
Фия смотрела на него и улыбалась нежно.
– А вы сегодня какой-то не такой.
Он кивнул. Разговаривать у него не было сил.
Вот прекрасное свидание. То, что нужно.
