В унылый зимний вечер Женя шла по пустынной улице, где единственным светом был фонарь над входом в аптеку. Однако ее внимание привлек не изнутри, а снаружи — белоутведенным и непостижно грозным парнем, стоящим у бюро юристов. Тепло его зрачков словно оставляло следы на ее плотном костюме....
— А за кого тебе обидно еще?
На этот раз Паша на меня и не взглянул. Вопрос прозвучал без иронии. Но смотрел Бояринов исключительно в свою тарелку, будто решил дать мне свободу.
Это был щедрый шаг для такого деспота, как он. Еще больший подарок, чем поездка в ресторан. Можно было смолчать… закрыться в себе, как в ракушке. Или просто поблагодарить за ужин.
Но вместе с аппетитом неожиданно проснулось и еще одно желание. Нетипичное для меня, слишком сильное, чтобы ему противостоять — открыться.
— Это был директор школы.
Паша своими глазами видел некрасивую сцену под окнами школы. Он сто процентов понял, что там происходило. Не хотелось, чтобы он думал, будто в этой ситуации была моя вина.
— И давно он тебя беспокоит?
Паша с такой силой надавил на нож, словно хотел вместе с мясом отрезать еще и кусок тарелки.
— Илья Петрович только недавно работает в школе. До этого мы с ним нигде не пересекались.
— Но ведь сюрпризы от него уже были?
— Он уменьшил мою ставку, — новое признание далось мне легче, чем самое первое.
— А что еще планировал сделать? — Голубые глаза опасно сверкнули. Как у хищника, заметившего добычу.
По-хорошему, лучше было закончить исповедь. Передо мной стоял прекрасный ужин. Впереди ждали уже заказанные десерт и чай.
Но где-то внутри, за ребрами, словно дюзы открылись. Ни Свете, ни Вале я не рассказывала о своих трудностях на работе. Они ничем не могли помочь, а сочувствие сделало бы мне только хуже.
Я не могла понять, почему мне хотелось выговориться именно ему. Это была какая-то странная потребность на уровне инстинктов. Наверное, так древние женщины просили помощи у своих мужчин: «Дубина. Враг. Защити!»
Может, на меня так действовала усталость. Или страх.
Необъяснимо было. Но, вместо того, чтобы замолчать и сохранить все, как есть, я начала говорить.
Вначале о том, как постепенно стали сокращаться мои рабочие часы. Потом о том, как уроки немецкого языка переместились на начало и конец дня, так что мне приходилось находиться в школе от рассвета до заката.
После я рассказала Паше об угрозах. О новом учителе английского. Об учебной программе, которая менялась якобы по требованию отдела образования. И о грязных намеках директора.
Их я еще и сама до конца не осознала. Мозг отказывался рисовать в воображении картинки со мной и Ильей Петровичем в кровати. Мутило, стоило лишь вспомнить его слова.
