Автор
Соня, поглощенная переживаниями об impending разводе своей подруги, не замечает, как нежные прикосновения к ее округлившемуся животиком телосложению превращаются в нечто завораживающее и почти магическое. В этой атмосфере любви и тревоги, где каждый жест кажется вздохом души, Соня погружается в глубины собственной чувственности и иллюзий о будущем....
У меня один чемодан, там в основном вещи Майи. Надеюсь, что в столице мы не задержимся.
Я, конечно, позвонила Каменецкому с просьбой дать мне отпуск за свой счет в связи с непредвиденными обстоятельствами. Но как я и думала, для него моя просьба не стала новостью, и меня отпустили с подозрительной готовностью. Как минимум, Глеб Дмитриевич был предупрежден.
Выходим из подъезда. Демид оборачивается на звук, и в его глазах вспыхивает такой неподдельный восторг, что я на мгновение теряюсь.
Его вообще можно понять, этого Ольшанского?
— Привет, — он улыбается мне и гладит по голове прилепившуюся к его ногам Майюшу.
Малышка задирает сияющую мордашку и кивает. Демид поднимает ее на руки, и я не могу не отметить как бережно он это делает.
Все равно сволочь…
Равнодушно отворачиваюсь, но чувствую, что вчерашний запал куда-то исчез. Уже не так хочется придушить этого улыбающегося засранца. А его внимание полностью посвящено племяннице.
— Пойдем, дядя Демид посадит тебя в кресло.
И кресло у него в машине установлено. И зайца с болтающимися лапами Майе купил. Ждал он мое решение, как же… Трепло…
— Соня, — он подходит ко мне, кладет руки на плечи. Передергиваю плечами, давая понять, что это лишнее.
— Поехали, Демид, — хочу повернуться к машине и открыть дверь, но он не дает. Держит крепко, заглядывает в глаза.
— Ты не представляешь, девочка, просто не представляешь как я тобой горжусь, — говорит он таким тоном, что у меня непроизвольно в горле встает ком.
— Да пошел ты, Демид, — шиплю сквозь зубы тихо, чтобы не услышала дочка. — Ты прекрасно знал, что я поеду.
— Не знал, — он держит, не отпускает, — честное слово, не знал.
— Ну узнал и что, легче стало? — отталкиваю его руки и сажусь на пассажирское сиденье. — К чему только был весь этот спектакль…
Демид щурится, но ничего не говорит, молча садится за руль И только когда машина трогается с места, замечает, глядя перед собой:
— Видишь ли, Соня, даже такие закоренелые циники как я время от времени нуждаются в обществе таких чистых и порядочных девочек как ты.
— Зачем? — спрашиваю уже не так сердито. Разве можно злиться, когда у него вот такое выражение лица?
Он поворачивается ко мне и отвечает предельно серьезно:
— Чтобы не потерять веру в человечество.
И в его словах столько горячей признательности, что я признаю себя проигравшей по всем фронтам.
