Автор
Соня, поглощенная переживаниями об impending разводе своей подруги, не замечает, как нежные прикосновения к ее округлившемуся животиком телосложению превращаются в нечто завораживающее и почти магическое. В этой атмосфере любви и тревоги, где каждый жест кажется вздохом души, Соня погружается в глубины собственной чувственности и иллюзий о будущем....
Но невооруженным глазом видно, что она в стрессовом состоянии. Причем давно. Кожа землистого цвета, волосы тусклые, скулы заострились.
Может она сбежала в состоянии аффекта? Ну никак не вяжется у меня образ этой осунувшейся женщины с цветущей наглой особой, с которой мы встретились в палате городской больницы.
Рустам тоже говорил, что ему все равно, и я тоже ему не верила. И Лизе не верю. Не может мать быть равнодушной к смертельной болезни собственного ребенка. Больше похоже, что она не способна это принять.
— Да, Демид, в самом деле, зачем ты меня сюда привез? — оборачиваюсь к Ольшанскому.
— Ты еще скажи, что тебе ее жалко.
— Перестань, — становится гадко, — все-таки ее сын болен. Что бы ты ни говорил, видно, что она переживает.
Демид поднимает брови, но ничего не говорит. Подтаскивает два стула и жестом предлагает мне сесть. Лиза следит за нами обоими с неприкрытой злобой.
— Садись, сестренка. Сейчас будем разбираться, кто тут у кого заболел.
Лиза одаривает его убийственным взглядом.
— Не уверена, что мне это нужно, — делаю шаг назад, — какой бы матерью она ни была, это не дает тебе право…
— Сядь сказал, — гаркает Ольшанский, мы обе дергаемся. Он указывает глазами на стул. — Никакой она была матерью, ясно тебе? Никакой.
Ничего не понимаю, растерянно оглядываюсь на парней у двери, но те старательно прикидываются элементами декора. Выжидательный взгляд Ольшанского обжигает не хуже горелки, поэтому приходится сесть.
— Ну что, родная, начинай, — Демид устраивается на стуле поудобнее, закидывая ногу на ногу, — мы слушаем.
— Сам начинай, — зло огрызается Лиза. — Сколько можно одно и то же мусолить. Надоело.
— Мда, зря я тебя из подвала сюда перевез, — задумчиво скребет подбородок Демид. — Так что, едем обратно?
Я с широко распахнутыми глазами слежу за их перебранкой. Ладно Ольшанский, с ним давно все ясно, для этого парня закон не писан. Но почему Лиза не требует ее отпустить? Не просит меня вызвать полицию? Не требует адвоката? Ясно же, что здесь ее удерживают силой.
— В общем, или ты начинаешь говорить, или едем в твой новый старый дом, — предупредительно заговаривает Демид. Лиза зыркает исподлобья и опускает глаза. А Ольшанский подначивает. — Давай, давай, а то как рассказывать, какой любовник у тебя щедрый и влюбленный, прямо соловьем заливалась. А как правду рассказать, так язык в жопе.
