Автор
Дрожащие пальцы, он протянул руку к закрытой двери, где за стеклом теперь сидела невеста опального герцога — двадцатилетний мужчина, сын знатного роду. Его лицо скрывалось под маской, но глаза светились решимостью и жаждой. Здесь, в темном дворце, он станет невестой Коэрли, олицетворением перемирия между кланами, и уже никто не сможет его отобрать....
Вооруженные люди отца сновали по коридорам поместья. Внизу доносились крики и ругань. Воздух накалился, и казалось, его можно пощупать пальцами. Столь сильным было напряжение.
– Что случилось? – Я за рукав поймала одну из служанок.
– Господин Коэрли сбежал… ваш отец вне себя от гнева, – выпалила та шепотом.
***
Он ушел после ужина. Беспрепятственно перелез через забор и исчез в темноте. Без денег, без запасной одежды. Лишь в тех вещах, что были на нем. Это даже мне казалось неосмотрительным и глупым поступком.
Но Коэрли это не волновало. Он попросту сбежал.
Отец багровел от злости. Он кричал на прислугу, раздавал команды страже. Он поднял столько людей, что какой-то один мальчишка, как по мне, не стоил всей этой шумихи. Да и пусть бы он пропадал пропадом.
Папа так не считал.
– Вернуть живым! – рычал он. – Иначе я всех вас разжалую! Отправитесь мыть конюшни!
Служанки передвигались по стеночке, кухарка заперлась в своей каморке и неистово молилась во весь голос.
Я тоже старалась не высовываться зазря – когда отец в бешенстве, ему опасно попадаться на глаза. Он перестает себя контролировать и становится одержим. В таком состоянии он и руку может поднять, а потом даже не вспомнит. Хмыкнет только: «Сама подвернулась, нечего реветь», как говаривал в моем детстве.
Я не скажу, будто росла несчастливым ребенком. В достатке, с множеством нянюшек и служанок, что выполняли любую мою прихоть. Все они трепетно относились к моей матери, все называли меня госпожой и больше всего на свете боялись моих слез.
У отца были и другие дочери, но они надолго не задерживались в нашем доме. Я помню девочек, чем-то неуловимо похожих на меня, что недолгое время гостили в поместье, а затем уезжали неизвестно куда.
Он и к единственной «родной дочери» относился сухо. Но когда мне исполнилось шестнадцать, впервые заговорил о замужестве. Тогда-то его голос наполнился чем-то, похожим на нежность.
– Ты должна стать главой нашего рода и нести это бремя с гордостью, – объяснял отец.
