Нана смотрела в глаза девушке за прилавком магазина одежды с нездоровым спокойствием — как будто это был не собеседование, а очередной бессмысленный шаг в жизни. Она представилась: "Я Нана Шереметьева. Меня уверили, что я буду его личным секретарем." Девушка лишь кивнула и продолжала свою работу. Внутри Наны складывалось ощущение сюрреалистического прокола в реальности — как будто мир не хотел предложить ей место там, где она так ждала его....
Я их расшвырял, как тряпичных кукол, и предупредил, что в следующий раз, когда кому-то в голову придет «блестящая идея» встать между мной и моим сокровищем, я не буду таким лояльным. Нана была всем хорошим, что жило во мне, и до те пор, пока она не придет в себя, я буду упиваться злостью, ненавистью и вседозволенностью.
Она лежала на кровати, белая, как мел. Хрупкая, тонкая и совершенно неподвижная в окружении огромных мигающих аппаратов, утыканная трубками, под аппаратом искусственного дыхания. Ноги словно приросли к полу: я хотел подойти к ней, хотел сделать хоть что-то, чтобы моя Шпилька знала, что я рядом и никуда не уйду.
И я как никогда ясно понимал, что вся моя жизнь – мишура. Обертки от несуществующих конфет, ценники на бесполезных вещах. И единственное настоящее, что в ней есть – Шпилька. Моя жена.
— Шпилька? – позвал я, чувствуя себя полным болваном, потому что впервые в жизни мне хотелось верить в чудеса. Хотелось, чтобы одно случилось со мной, чтобы Нана открыла глаза, выплюнула изо рта трубку с кислородом, улыбнулась и сказала, что мы будем вместе всю жизнь. – Нана, открой глаза. Слышишь? Я тебе приказываю. Ты моя, ты должна подчиняться.
Она даже не пошевелилась, и отчаяние накрыло меня с головой.
Никто не мог оторвать меня от нее: после нескольких безуспешных попыток медсестры сдались. Они приходили и уходили, меняли капельницы, проверяли показания аппаратов. Потом приходил врач, что-то бубнил себе под нос, боясь даже посмотреть в мою сторону. Я надеялся, что все они и дальше продолжат меня игнорировать, потому что моя пропащая душа жаждала крови.
Несколько раз появлялся Лэрс: пока я стерег свою девочку, он, неожиданно, взял империю в свои руки. Мне было все равно, даже если бы брат довел ее до банкротства своим неумелым руководством, но, кажется, он неплохо справлялся.
На третий день доктор набрался храбрости сказать, что пришло время прощаться.
— У нее есть несколько часов, господин Шад’Арэн. Я сожалею… Мы сделали все, что могли.
Я знал, что умру вместе с ней.
