— Посреди дороги деревьев не бывает, а я уже раза два чуть на сучок не напоролся, да прямо глазиком! Хорош тогда был бы я красавица — вроде Джона Сильвера!
Арап же шагал молчком, поглубже натянув подаренную шапочку. А потом вдруг произнёс:
Сквозь волнистые туманы
В час вечерней тишины
Мы шагаем, как цыганы,
Року странствия верны.
Все пути туман покроет.
Сотни чёртовых внучат
Вдруг они головомойку
Штук семь иль восемь?
У кого пути мы спросим?
Правда, с первыми лучами
Их простынет мерзкий след,
Но, друзья мои, за вами
Не пойдёт уж ваш поэт.
Его ноженьки зазябли.
Его рученьки дрожат,
Не удержат они сабли
И клинка не обнажат.
Я-то думал, между нами,
В некий просветлённый миг,
Что бессмертными стихами
Себе памятник воздвиг!
Что вокруг него сберётся
Что к нему навек пробьётся
Путь, которым убыл я...
И никто ведь не узнает,
— Ну-ка, хватит про могилку — и так тошно! — прикрикнул на арапа Лука. — Лучше бы что-нибудь весёлое сочинил!
В тумане обозначились, затемнели стволы деревьев.
— Точно — заблудились! — ахнул богодул.
— Привал! — скомандовал атаман и с великим облегчением опустил неподъёмный мешок на мокрую траву.
Помаленьку-то туман разъедало, но уж больно медленно.
— Ты бы помолился Тому, Кто Всегда Думает О Нас! — велел атаман богодулу. — Твоя просьба покрепче нашей будет!
Брат Амвоний покорно забормотал что-то неразборчивое, как и у прочих иереев и микрополитов. Потому что для разборчивого-то бормотания слова нужно знать!
Дорогу не дорогу, а тропинку разглядели! — Не ведёт ли она в вертеп разбойников? — обеспокоился богодул.
— Да мы, чай, тоже не девицы красные... — сказал атаман и осёкся. — Ты вперёд иди, — приказал он брату Амвонию. — Тебя не тронут. А мы поотстанем... В случае чего — кричи, как будто тебя режут.
— А ну как вправду начнут резать? — испугался богодул.
— Всё равно кричи! Ведь от меня судьба Всея Великия, Малыя, Белыя и Пушистыя Еруслании зависит, а от тебя что?
— Героиня ты наша народная! Девственница ты наша Орлеанская! — поддел атамана верный арапчонок.
— Ладно, — огрызнулся храбрый красавица. — Я пойду. Пистоль-то на что? Тутошние разбойники, чаю, и устройства такого не видели. От грохоту разбегутся!
Лука неожиданно легко вскинул на плечи мешок и зашагал по тропинке, да так резво, что спутники едва за ним поспевали.
Лес между тем становился всё отчетливее и реже, пока не кончился вовсе.
— Деревня! — возрадовался Тиритомба. — О rus! Узнаю тебя, принимаю! Правда, мысль ужасная мне душу омрачает: вдруг там опять лютый барин властвует, а поселяне влекут тягостный ярем до гроба?
— Они везде его влекут, — сумрачно молвил Радищев. — Один был на свете добрый барин, да и тот — я...
— А я? — обиделся Тиритомба.