— Нашёл холопов! Я регентша есмь, а се — нунции, сиречь легаты кесаревы. Мы и сами тебя отсюда попросить горазды...
Липунюшка высунул голову на белый свет В царской опочивальне было душно и смрадно. Стражники у двери лупили зенки, но в разговор высокий, конечно, не вмешивались.
— Поднимайся, — продолжала мама. — Пора суд вершить праведный.
— Над кем? — не понял царь.
— Да над теми, кто погубил батюшку твоего названого, Биронушку милого...
Лиса, конечно, не волк, но лошади их тоже не любят. Заодно с лошадьми невзлюбил пасынка и Бирон, всяко его шпынял, отнимал пойманных кур и даже стегал арапником.
— Вели бросить в темницу боярина Лягушату да банкира Филькинштейна! — распорядилась мама. — А потом — на кол их!
Тут лисья натура начала действовать. Липунюшка сполз с кровати, ласково обнял маму, потом резко её оттолкнул и бросился к стражникам.
— Хватайте её! — приказал он. — Мама, мама! Что-то я не помню руки твои, хотя вроде и должен!
— Да как вы... — начала Восьмирамида Акулишна, но стражники словно бы ждали такого приказа всю жизнь. Как ни билась, ни орала возможная регентша, а скрутили её, выпихали за дверь и потащили, а куда — стражникам виднее.
— Теперь их, — кивнул царь на панычей. Панычи в ужасе прижались друг к дружке.
— Нас нельзя! Мы священны и неприкосновенны! Договоры должно соблюдать!
Стражники вопросительно посмотрели на владыку.
— Ступайте к дверям и никого не пускайте, — распорядился Липунюшка. — Да велите найти боярина этого... и второго, кого она сказала...
Выглядел царь не по-царски: ночная рубаха вся в пятнах, глазки мутные и глядят вообще не пойми куда.
— И что мне с вами делать? — спросил он у панычей.
Перед волком лиса трепещет, но не перед гусями же! И прикидываться косноязычным дурачком было уже не перед кем...
Панычи явно растерялись.
— Н-надо выполнять уговор, — вымолвил наконец Тремба.
— Пора надошла, — уточнил Недашковский.
— А тот самый, — сказал Тремба, — который вашамосць с Кесарем подписать изволили...
— Да ничего я не подписывал, — решительно заявил Липунюшка.
В голове у него прояснилось, и он понял, что угодил в какой-то капкан. Лисовин в таких случаях отгрызает себе лапу и умирает обескровленный, но свободный.
Царю отгрызать было нечего.
— Ничего я не подписывал. — повторил он.
— А это что? — и Недашковский вытащил из-под рясы, сверкнув лиловыми чулками, толстый свиток.
На самом-то деле Липунюшка читать умел очень даже неплохо — и по-еруслански, и по-итальянски. Синтетюриха постаралась.