Меня вынуждают уйти, хотя я сопротивляюсь. В итоге оказываюсь на лавочке в коридоре. Обессиленно смотрю перед собой. И молюсь. Отчаянно молюсь за любимого мужчину.
38 Север
Голос в темноте мешает окончательно вырубиться.
Голос знакомый до мурашек. Хотя какие к чертям мурашки в этой гребаной тьме?
И все же этот тихий голос резонирует, откликается, растекаясь отравой под кожей.
А может, и не отравой вовсе, а наоборот — живительным эликсиром?
С каждым новым словом дышать становится все сложнее. Боль возвращается, и раскрашивает все рецепторы с маниакальной одержимостью.
Боль значит жизнь.
Эту суровую правду я усвоил еще в детдоме. Когда били, когда дрался, боль всегда была рядом. Из нее состояла моя жизнь."
"Бей или сдавайся и огребай. Так себе выбор. И второй вариант никогда не был моим.
Я дрался всегда до последнего, до криков, до кровавых соплей, выбитых зубов.
Но в этот раз сил биться почти не осталось.
Я почти готов к тому, что чертова тьма заберет меня окончательно. И только тихий, знакомый до этой чертовой боли голос не дает мне окончательно отрубиться.
“Сережа”...
Собственное имя полосует нервные окончания. Силюсь выплыть из сиропа, в котором сознание уже даже не булькает, а почти готово потонуть.
Я ни черта не вижу, когда вдруг посреди этой гнилой тьмы рисуется смутный образ.
Пиздец. Даже здесь эта сука меня достала.
Тварь, вогнавшая нож мне в спину.
Кристина. Мать моего единственного сына.
Она смотрит на меня с интересом, с легким ехидством. Именно так она смотрела в последний день, когда свалила, уверенная, что переиграла меня.
— Ты все еще мой, — хрипло выдает она. Голос совсем не такой, как я помню. Он словно скрип, который натягивает нервы. Так и подмывает крикнуть, чтоб заткнулась.
Не твой, я, Крис. Больше нет.
Именно в этот момент я вспоминаю, чей голос так настоящего врывается и не дает окончательно провалиться во тьму.
Алина…
Та, что смогла отогреть сердце, застывшее во льдах. Девушка, ради которой я готов живым содрать с себя кожу и бросить к ее ногам — лишь бы улыбалась, лишь бы была жива и в безопасности.
И каждое ее слово толкает все дальше от пропасти, у которой я фактически стою.
— Сереж, я беременна…
Всего три слова, но они не просто отталкивают меня от края. Они буквально вскрывают грудную клетку, и у меня выходит вдохнуть. Боль выкручивает жилы, кажется, еще немного, и кукуха просто уедет. А передо мной по-прежнему стоит Кристина. Но теперь не одна. Она держит на руках нашего сына и смотрит с укором.
