Утро захолустного поместья было омрачено скандалом. Корнуэловы обеденные часы были обычным делом, но сегодня гром и молотьба переклинились на новом уровне. Я отложила книгу с неохотой и уставилась в страницу, не замечая тревоги брата по соседству.
Первое время меня это нисколько не тревожило — было о чем подумать и о ком помолиться. Затем стало немного удивлять.
В конце концов, когда пришли за четырнадцатой из пятнадцати оставшихся девушек — и ей снова оказалась не я! — мне почему-то подумалось, что архиепископ Плесби вспомнил свой приезд на Хокк и нашу с ним встречу.
Ту самую, когда я обыграла его в шахматы целых три раза.
Кто знает, вдруг с тех пор он затаил на меня обиду или же… Вдруг он и вовсе решил отлучить меня от церкви за подобное святотатство?
Именно поэтому и отказался со мной встречаться.
Впрочем, когда мое имя все-таки прозвучало — последним! — я вздохнула с огромным облегчением. За мной явились два церковных служки и поманили за собой. Мы долго шли длинным коридорам собора, пока не оказались перед дверью в приемную архиепископа. Один из служек постучал, на что раздался тот самый густой и глубокий голос, приглашавший меня войти.
И я вошла.
Поклонилась, уставившись на устроившегося в кресле архиепископа Плесби, успевшего переодеться в повседневную мантию.
Я увидела шахматную доску с расставленными на ней фигурами.
— Дочь моя! — произнес архиепископ, когда я, поцеловав его перстень, поднялась с колен. — Я ждал этого реванша много лет и все эти годы продолжал неустанно совершенствоваться в своей игре!
— Ваше высокопреосвященство, — отозвалась я, порядком смущенная.
Про Джеймса Стенвея решила ему не говорить.
Архиепископ Плесби довольно крякнул.
— Так и есть, дочь моя! — отозвался он. — Так и есть! И я намерен незамедлительно взять реванш. Но при этом настаиваю, чтобы ты ни в коем случае не вздумала мне поддаваться.
Пришлось поклясться, что не стану.
— Да пребудут с нами Боги! — глубокомысленно произнес архиепископ.
— И пусть Святая Истония меня не оставит! — отозвалась я, после чего выбрала из протянутых им рук правую.
Архиепископ Плесби разжал ладонь — в ней лежала фигурка коня.
Мне снова выпали белые, мои счастливые.
* * *Вернулась я только минут через сорок — потому что это была настоящая битва, — подозреваю, с пылающими щеками.
