В Нежных листьях и ядовитых корнях ждет интригующий сюжет: героиня, казалось бы, неспособная на убийства, оказывается в центре скандала. Расследование, полиция и шумиха обрушиваются на неожиданно спокойную женщину, прикончившую жертву. Как она будет противостоять общественному потоку, или ее нервы выдержат?...
– Расслабься, – успокоила Любка. – Ты же отпросилась? Значит, никто тебя не уволит.
На стуле завибрировал телефон.
– Мать звонит, – испугалась Ирка, взглянув на экран. Все мысли о предстоящей поездке разом вылетели из головы.
– Не бери, – посоветовала Любка. – Ты в дороге.
Коваль ответила ей безнадежным взглядом. «Как собака, которая ползет к хозяину, даже видя в его руке плеть», – подумала Савушкина и отвернулась.
– Да, мам, – тихо сказала Ира в трубку. – Доброе утро, мам.
Любка вздохнула и принялась укладывать Иркины вещи в сумку.
– Мама! – взмолилась Ира.
«Байстрюков растить будешь!» – отплевывалась трубка.
– С ней отец остается! Родной ее отец! Каких байстрюков, каких мужиков, мама! Ты о своей внучке говоришь, между прочим.
Но когда мамашу несло по волнам праведной ярости, пытаться укоренить в ней семечко здравого смысла было сродни попытке остановить цунами поднятой ладошкой.
«Шалашовка ты подлая! – завизжала трубка. На миг Любке показалось, что бедный телефон сейчас треснет и развалится, не вынеся заряда этой лютой злобы. – И дочь у тебя такая же!»
Ирка съежилась на кровати – большая, коренастая – и только морщилась и вздрагивала время от времени. Казалось, из трубки на нее хлещет кислотный дождь и прожигает на коже дымящиеся язвы.
На «шалашовке» Любка поняла, что с нее довольно.
Коваль, смаргивая слезы, ошарашенно уставилась на нее.
– Этот цирк, Коваль, хорош только для клоунов, – холодно сказала Любка. – Ты клоун?
Ирка молчала.
– Если тебе по душе танцы садиста с мазохистом, наслаждайся, – безжалостно прибавила Савушкина. – Но меня уволь от роли зрителя.
Ирка медленно выпрямилась. Белобрысая челка ее прилипла ко лбу, с толстых щек медленно сползал багрянец.
– Я не мазохист…
– Да, ты просто преданная дочь, – мило улыбнулась Любка.
– А как иначе-то, Люб…
Вкрадчивый голос Любки вдруг обрел звенящую ярость.
– Иглу от шприца воткнуть в глаз этой стерве, вот как иначе! Да по морде врезать, чтобы зубы полетели!
– Я одному уже врезала, – усмехнулась Ирка. – Напомнить, чем закончилось?"
"Любка поморщилась.
