В 1885 году в жизнь молодоженов Ильицких врывается загадочная незнакомка в вуали. Она вносит хаос в их размеренное существование и бесследно исчезает, оставляя за собой неразгаданные тайны. Что скрывается под вуалью и какие секреты способны перевернуть судьбы персонажей?
И он глядел на меня – с молчаливым осуждением.
— Власть здесь не при чем, - заметил он. – Голодные дети будут при любой власти.
— А что, если нет?!"
"— Если нет, то это утопия, чушь и художественная литература! Идеального государства, где все равны и счастливы, в принципе не может быть! Ты можешь принять в кухарки эту женщину, можешь нанять ее с проживанием – и ее, и ее сына. Можешь даже усыновить еще с десяток детей с улицы, я не против! Если это хоть немного успокоит твое внезапно проснувшееся чувство справедливости. Но переделать этот мир у тебя все равно не выйдет!
— Вот именно!
Женя поднялся с кресла, подошел ближе, чтобы в упор поглядеть в мои глаза. Покачал головой. Всем видом он давал понять, как осуждает меня за те слова. Но казался теперь взбешенным, а не равнодушным:
— Вот так думаешь, порой, - выговаривал он мне с укором, - что занимайся ты чем угодно, не лезь только в полицейские дела, ибо хуже этого, кажется, ничего быть не может. А потом ты заявляешь, что мечтаешь о революции!
— Ни о чем я не мечтаю! – раздраженно отмахнулась я. По правде сказать, и сама испугалась того, сколь далеко зашла в своих мыслях. Но заметила вслух, уже более миролюбиво: - Однако ты должен признать, что некоторые их цели вполне разумны! Что плохого в Конституции? Или даже всеобщем равенстве?
— Ничего, - великодушно покивал Женя и жестоко закончил: - кроме того, что всеобщее равенство – это тоже утопия. Цели могут быть сколь угодно благими – вся соль именно в том, как те цели достигаются. Через силу, через убийства, через уничтожение всего существующего – не самый удачный способ, не находишь?
— Да, ты прав, - я качнула головой, сдавшись. – Но я не об этом. Не о революции, террористах или народниках. Я говорю о ребенке, которому нечего есть, и который либо умрет на улице, либо вырастет таким же, как и тот, что бросил бомбу в карету Ксении Хаткевич. А он вырастет, Женя, непременно вырастет – если именно сейчас что-то не сделать!.. Слышал бы ты, как он говорил о смерти генеральши. Как о чем-то совершенно обыкновенном! - Я жадно смотрела мужу в глаза и потребовала ответа: - Ты меня понимаешь?
Будто неверные его слова на сей вопрос означали бы для меня конец света.
И почувствовала, сколь легче стало на сердце, когда он, тяжело вздохнув, все-таки признал:
— Понимаю.
Не сдержавшись, я тогда обернула рукою талию мужа, положила голову ему на грудь и, хоть тоже вздохнула невообразимо тяжко, на душе моей сделалось мирно и спокойно как никогда.
