Несмотря на тупую боль, я медленно приходила в себя от упавшего сна. В этот момент меня охватил новый страх: некая незнакомка стащила со столика то, что я использовала для головы. Окружающая атмосфера вызывала чувство дрогнувшей тревоги и неуверенности, словно я внезапно окунулась в другую жизнь, которую недавно только начинала осваивать сама....
И, вероятно, он бы заставил Женю это сделать – если бы тогда, в театре, они арестовали меня вместе с мужем. Женя бы что угодно сказал им и что угодно подписал, лишь бы меня не тронули. Насколько же я должна быть благодарна Глебу Викторовичу, что он и впрямь увез меня…
Однако позже, спустя почти четверо суток, я ведь попала в руки Якимова. Почти что по его плану! Право, я полагала, что Якимов, уцепившись за это, первым делом покажет меня Жене. Даст понять, насколько серьезны его намерения."
"Но, вместо того, чтобы шантажировать мною Ильицкого, Якимов изо дня в день убеждал меня обвинить мужа в убийстве Иды.
И отчего он так и не предъявил меня, измученную, мужу? Уж не потому ли, что Женя больше не в его руках?
Но где же он тогда?..
* * *Когда в зарешеченном окне заблестели первые звезды, я услышала за дверью тяжелые шаги – и тотчас вскочила на ноги, готовая ко всему на свете.
— Арестованная! Собирайтесь да поживее, - велел караульный.
— Но как же… Господин Якимов лично обещал, что я останусь здесь!
Воскликнула и – только потом увидела за его плечом Глеба Викторовича.
— Якимова нынче нет, - бесстрастно возразил он, - а начальник тюрьмы отдал другое распоряжение. Собирайтесь, вас отвезут на Гороховую.
Фустов смотрел на меня прямо и серьезно, отчего сразу пришло понимание, что он знает, что делает. Благо, собирать мне было нечего, – через четверть часа мы уже сидели в полицейском экипаже, который скоро несся по пустым и влажным после дождя улицам Петербурга.
Мы были наедине здесь, но я, чувствуя на себе тот же серьезный взгляд, не могла проронить ни слова. Не находила сил, не знала, что сказать. Смотрела поверх занавески на мельтешащую Шпалерную улицу и безотчетно цеплялась пальцами за свою соболью накидку. Стараниями моих сокамерниц, она давно стала истерзанной и жалкой – но эта накидка была единственным физическим напоминанием о той жизни, успевшей за последние несколько дней стать прошлой.
Фустов не выдержал первым. Пересел ко мне ближе и попытался поймать взгляд. И снова я чувствовала, как он глазами пересчитывает каждую ссадину на моем лице.
— Простите, - выдохнул он, наконец. – Простите за это все – я не должен был такого допустить…
— Прекратите! Не смейте меня жалеть – ни слова об этом! Не то я сама не выдержу больше ни минуты и тогда… тогда… - К горлу начали подступать слезы – этого-то я и боялась.
