Автор
Вечер уже погружался в сумрак, как и осенний вечер. Небо скрывалось за тучами, оставляя лишь миги света от фонарей, мерцавших на каждом шагу. В такую пасмурную ночь все казалось подернутым легкой грустью, и казалось неважно, что уже начало девять вечера. Только белые шары на высоких опорах всё ещё ярко сверкали в непроглядной темноте....
Алёну же, когда она вернулась, демонстративно игнорировал, что, в общем-то, и хорошо — когда он такой, безбашенно-злой и психованный, лучше ему не попадаться на прицел. Но и плохо тоже. Просто потому что обидно. Потому что равнодушие оно хуже всего. Даже хуже открытой враждебности. Ну а равнодушие того, к кому сам не равнодушен, — это, наверное, самое болезненное.
Вот он её и не замечал весь вечер. И это выходило у него настолько естественно, что она и впрямь себя чувствовала пустым местом. Теперь ещё музыка эта адская.
Но что самое нелепое во всей этой ситуации — как бы он себя ни вёл, что бы ни творил и ни говорил, её отношение к нему не меняется. То есть сама себе она внушает правильные мысли: надо быть порядочной, достойной, гордой. Надо не думать о нём, не тосковать, не обращать внимания.
* * *"
"Три часа ночи. Сна осталось — всего ничего, а Максим разве что немного потише музыку сделал. Или просто уши уже привыкли. Впрочем, не настолько, чтоб уснуть.
Алёна устала ворочаться. И была бы хоть музыка красивая, мелодичная. А то кровать аж вибрировала от его ударников.
Может, набраться смелости, зайти и высказать? Ну это же издевательство, в конце-то концов.
Алёна перевернулась на левый бок, заложив голову сверху подушкой.
В четвёртом часу раздражение достигло того пика, когда «неудобно, стыдно, страшно» побледнело окончательно.
Она накинула синий шёлковый халат — папин подарок — и решительно двинулась к Максиму. Постучала для проформы, хотя даже сама свой стук в таком грохоте не услышала. Толкнула дверь — оказалось, не заперто. Вошла.
Максим лежал с закрытыми глазами поперёк кровати.
