Ночная война захватывает читателя сразу после ухода за окно: осенний лес с его размытыми формами и множеством цветов словно тает под звездным светом. Температура остается комфортной, но ощущение ветреной меланхолии не отпускает. Иллюминированные листья создают мерцающую атмосферу ночи, придавая деревьям загадочное выражение....
Гаркнул унтер, пальцем поманил ближайшего красноармейца, сунул ему велосипед: дескать, кати! Остальным почин понравился – они тоже раздали свои транспортные средства, пленные покорно катили их в гору, не глядя на товарищей. Немцы вразвалку шли по обочинам, обменивались впечатлениями.
Их расстреляли как на полигоне: с двух сторон залпы ППШ накрыли окраину деревни. Немцы падали как подкошенные, двое побежали в лес – с головой сегодня явно не дружили. Навстречу поднялась фигура в пятнистом комбинезоне: сержант Уфимцев бил по фашистам в упор, они дёргались как куклы в театре марионеток.
– В норматив уложились, товарищ лейтенант! – хохотнул Кошкин, возникая из-за дерева. – Можно выходить?
– Можно, Кошкин, сделай одолжение, – разрешил Глеб. – Мы же не байки, в лесу сидеть. Выходим, товарищи, не стесняемся.
Пленные поднимались, растерянно таращились на вырастающих из травы разведчиков, у многих пылали щёки, им словно языки отрезали, все молчали.
– А почему народ безмолвствует? – удивлённо спросил Глеб. – Не иначе стыд проснулся, а товарищи?
Народ подавленно молчал, отводили глаза. Немецкий солдат, распростёршийся на дороге, ещё подавал признаки жизни, пучил глаза, дрожали пальцы рук – короткая очередь оборвала мучение.
– Надо же, Онике воины, бойцы рабочей крестьянской Красной Армии, мать их в душу! – выругался Боровой. – Смотреть на них противно.
– А давайте! – воскликнул Глеб. – Чего нам это стадо баранов? Пусть на том свете от срама обтекают.
Красноармейцы зароптали, стали покрываться бледностью. Толпа действительно выглядела жалко, у многих прохудились сапоги, вместо пилоток на головах были крестьянские шапки, заплакал светловолосый паренек – ему на вид было не больше восемнадцати.
