Эрит воображал, что стоит ему проявить малейший интерес к детям, как те бросятся в его объятия, обливаясь слезами благодарности. К тому же он не сомневался, что любая женщина, какую бы он ни выбрал себе в любовницы, станет для него, как всегда, легкой добычей.
Но в обоих случаях, как ни смешно, его мечты оказались бесконечно далеки от реальности.
Эрит покинул Оливию почти на рассвете. Он больше не стал добиваться близости с куртизанкой, хотя и сгорал от желания: еще одной бесплодной попытки он бы не вынес.
Бесплодной? Нет, только не в главном.
На заре Эрит вышел из дома на Йорк-стрит, освободившись от медленного яда, шестнадцать лет отравлявшего ему жизнь. Графу было, за что благодарить Оливию. Впервые увидев ее, он решил, что это исключительная женщина. Но тогда Эрит даже не представлял себе, несколько она необыкновенная. Конечно, он все еще тосковал по Джоанне. Он всегда будет горевать о ней, оплакивая трагическую утрату. Всегда будет сожалеть, что последние слова были сказаны ими в гневе, сокрушаться, что ему не удалось спасти жизнь жене.
Беда в том, что с годами тот горестный вечер вобрал в себя всю его память о Джоанне. Лишь нынче утром, покидая дом Оливии, Эрит почувствовал, как стремительный, бурливый поток воспоминаний очистил его душу от застарелой боли и ненависти к себе.
Он вспомнил счастливые дни ухаживания за женой, волнующие первые объятия, радость рождения детей. Дни веселья и смеха. Вечера, проведенные за танцами, ночи, полные почти невинного блаженства.
В его памяти ожили события прошлого, забытые или вытесненные жгучим чувством вины. Он припомнил, что Джоанна была немного упряма и своевольна, любила настоять на своем. Временами он даже досадовал, что она не сразу ухватывает соль шутки и видит лишь то, что лежит на поверхности.
Но в то невыразимо прекрасное мгновение, когда Оливия обняла его, Эрит почувствовал присутствие рядом милой Джоанны. Ее призрак явился не для того, чтобы мстить или обвинять. Напротив, она излучала любовь и прощение. Эрит знал: теперь она его не покинет.
Ощущая в душе невероятную легкость, он пригласил Рому на верховую прогулку. Дочь, как обычно, завтракала вместе с ним в угрюмом молчании. Приглашение не вызвало у нее воодушевления. Впрочем, она никогда не проявляла особого интереса к тому, что исходило от отца. Когда Эрит вернулся домой из Вены, дочь встретила его с откровенной враждебностью, и с тех пор ее отношение к отцу не стало теплее. До этого дня Эрит молча мирился с ее неприязнью, его терзало чувство вины. Но теперь он больше не мог бездействовать.
Он явился в Лондон, чтобы примириться с семьей. И отныне намеревался отдать все силы осуществлению этой цели.
Он напрасно обвинял себя все эти годы в смерти Джоанны.