Автор
В мрачном зале Британского Института, где старинные мастера хранят секреты искусства за закрытыми дверями, гипнотизирует простое платье женщины. Вечер 30 мая 1835 года в "Атенее", Лондон, 8 июля — таинственный образ изнутри, скрываемый бархатом, раскрывает страсть и анонимность великих произведений искусства....
И был подчеркнут двумя чертами.
Он улыбнулся.
— Ты ничего не сказал, — заметила Леони.
— Ты — тоже, — сказал Лисберн. — Я упомянул все другие пункты, но ты не спросила, что я собираюсь делать с этим.
— У меня вылетело из головы, — сказала она. — Я была занята тем, чтобы донести смысл остальных пунктов, и так увлеклась, что обо всем забыла. И не вспоминала о нем до сегодняшнего дня, когда мы уже стояли перед священником. В тот момент вытаскивать его на свет было совсем неуместно.
— Ну, ладно. — Он оперся на локоть и посмотрел на нее.
— Не честен? Ты имеешь в виду, что притворялся дураком, а сам таким не был? Или когда рассказывал, что передоверил свои дела Аттриджу? Или когда вывел меня в темный сад и не воспользовался мной самым порочным образом, а сделал предложение? Ты имеешь в виду эти вводящие в заблуждение поступки?
— А ты? — усмехнулся Лисберн. — Разве не ты утверждала, что не интересуешься литературой и ничего не понимаешь в поэзии…
— Я уже призналась, что мне нельзя доверять.
— Моя прабабка по материнской линии была из Делюси, ее звали Анетт, — сказал он. — Когда мой прадед женился на ней, собственный отец пригрозил убить его, и он, таким образом, лишился наследства. Но Анетт взяла верх над своим свекром, в конце концов.
Леони села на кровати.
— Я догадывалась об этом!
— Ну, естественно. Только вор может поймать вора.
— Вообще-то мы с тобой не воры, — усмехнулась она. Потом, откинувшись на спину, взглянула на него. — Хотя… Мы довольно скрытны и не вполне порядочны. Нет ничего удивительного в том, что мне было так уютно с тобой.
— Уютно! — возмутился Лисберн. — Это как носить растоптанные башмаки?
— Потому что ты понимаешь меня, — сказала она. — А еще потому, что ты используешь силу, присущую Делюси, в добрых целях преимущественно и для очень милых шалостей.
— Очень милых, — повторил он. — Для лучших из тех, на какие ты способна?
Рассмеявшись, Леони потянулась к нему, и сделала это так, что сердце замерло у него в груди.
— Мой мир — это цифры, сэр. Если вы хотите, чтобы я достигла великих литературных вершин, то должны вдохновлять меня.
— Как муза? — Лисберн склонился над ней.
— Да, как муза, — согласилась Леони.
— Это потребует времени, — сказал он.
