Варяга покинуло чувство уверенности — даже приписывая ему лидерские качества и обещания ненадежных свидетелей, он чувствовал, что что-то изменилось. Старый сходняк снова тревожил его, заставляя вспоминать каждое слово толковища, будто они были частью чего-то большего и непонятного....
Еще совсем недавно он видел себя победителем на международных турнирах и не представлял себя без сборов и ежедневных тренировок. Но на последнем курсе института он завел амур с дочкой главного тренера сборной Москвы и на ее родительской даче сумел избавить от девической чести. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Кузькина изгнали из сборной и в качестве наказания отправили служить в одну из отдаленных колоний.
Но даже здесь он не терял формы и изматывал себя штангой, как будто готовился штурмовать олимпийскую вершину.
Сам Кузькин не мог дождаться окончания службы и принародно объявил, что в последний день он непременно расстреляет свою фуражку из табельного оружия.
Заключенные относились к нему настороженно:
У каждого на памяти был недавний случай, когда он сумел усмирить толпу расшумевшихся зеков.
Мякиш жил в самом дальнем углу барака, в маленькой уютной комнатенке, которую он любовно называл каптеркой. Его комната имела даже отдельный вход, а стерильную чистоту в ней поддерживал круглый педераст Антон, которого все без исключения зеки ласково называли Аннушкой. Он был толстым до безобразия, с гладкой бабьей кожей.
Аннушка, освобожденный от многих повинностей, дежурил перед каптеркой Мякиша и напоминал строгого швейцара при дорогом ресторане.
Заметив Кузькина, Аннушка уважительно привстал с порога и так ласково улыбнулся, как будто он с гражданином начальником провел не одну сладостную ночку. Его огромное, настоенное на сытых хлебах тело задрожало от возбуждения.
