Варяга покинуло чувство уверенности — даже приписывая ему лидерские качества и обещания ненадежных свидетелей, он чувствовал, что что-то изменилось. Старый сходняк снова тревожил его, заставляя вспоминать каждое слово толковища, будто они были частью чего-то большего и непонятного....
Расколоть их оказалось просто – курьеров достаточно было посадить на ночь в свежевырытую могилу и закопать по шею, чтобы они без утайки поведали не только о собственных подвигах, но и о хитростях самого Мякиша. И получилась весьма неприглядная картина: больше половины собранных денег Мишка каждый раз оставлял себе, хотя постоянно твердил о том, что часть общака уходит на подкуп администрации и на «дорогу».
– Твои слова мне напоминают байку о девке, что доверилась прохожему, да сама не заметила, как стала бабой.
– Бирюк, мне бы очень не хотелось, чтобы отсюда мы вышли врагами.
Мне трудно тягаться с твоим авторитетом, ты – смотрящий Ленинграда, знаменитый вор, но я хозяин в колонии, и мое слово – указ для всех… включая и тебя! – жестко отрезал Мякиш.
Он взял ковшик и снова плеснул воду на раскаленные голыши. Бирюк почувствовал, как кожу обожгло жаром, и ему потребовалось сделать над собой немалое усилие, чтобы не вскочить с раскаленных ступеней.
– Я ценю твою выдержку. Мякиш. Вижу, что ты сторонник не только крепких бань, но еще и спокойных бесед, а поэтому давай расставим все точки над ""и"". Определимся со всеми вопросами, чтобы потом между нами было дальнейшее взаимопонимание.
– Что ты имеешь в виду, Бирюк?
– Очень многое, Мякиш. Первое, ты не должен обижать мужиков и на радость администрации вытягивать из них все жилы. Им и без того достается, – они вкалывают по три нормы, их давят «дубаки», а тут еще и ты наседаешь на них со своими шестерками.
– Бирюк…
– Это еще не все.
