Варяга покинуло чувство уверенности — даже приписывая ему лидерские качества и обещания ненадежных свидетелей, он чувствовал, что что-то изменилось. Старый сходняк снова тревожил его, заставляя вспоминать каждое слово толковища, будто они были частью чего-то большего и непонятного....
Тимофей хозяином прошелся по бараку, толкнул плечом здоровенного парня, посмевшего преградить ему дорогу, долго молча оглядывал обитателей барака, а потом, присев на нары, поинтересовался:
– О чем бунтуем, мужики? Или, может быть, корм не в коня?
В бараке опять наступила тишина, но ее нарушил широкоплечий крепкий дядька лет сорока пяти с сильными жилистыми руками: было видно, что для него привычно и ходить за плугом по невспаханному полю, и растаскивать гранитные глыбы.
– Что это ты вдруг о корме заговорил, Беспалый? Разве ты с нами одну пайку хлебаешь? – нахмурившись, сказал мужик.
В бараке раздались одобрительные смешки.
Беспалый, несмотря на любовь к риску, никогда не поступал безрассудно и каждый свой шаг продумывал до мелочей.
Прежде чем войти в барак к староверам, он не только изучил «дела» его обитателей, но и расспросил об их привычках.
"Беспалый догадывался о том, что Шмель намеревается вступить с ним в дискуссию, и не ошибся.
Теперь он чувствовал всей своей кожей, как изучающе смотрят на него из всех углов барака хмурые недовольные зеки. Десятка полтора из них столпились вокруг Шмеля и ехидно скалились, ожидая развязки.
– Если ты желаешь, то я и тебя могу сводить по бабам, – спокойно отозвался Тимофей на реплику Шмеля.
И Тимофей, слегка повысив голос, жестко добавил:
– И я перегрызу глотку каждому, кто посмеет сказать мне, что это не так!
На несколько секунд установилась тишина.
